- Что нам делать, если встретим кого-нибудь. Задержим человека, доставим в штаб, а там его сказнят по нашей милости.
- Кого здесь встретишь-то? Тут ни одной русской души в глаза не увидишь. Здесь, говорят, одни буряты кочуют.
- А буряты кто, разве не люди? Сказанул тоже! Это, паря, шибко хороший народ. Многих русских почестнее будут, хоть и в бане не моются. У меня отец к ним часто в гости ездил, когда стражником на соляных озерах служил.
- Я так еще ни одного бурята не видел, - сознался Артамошка. - У нас их не водится, а в степях я прежде не бывал. Девки-то у них хоть бравые?
- Девки, они у всех бравые. Да и чего удивительного? Молодость, она свое берет. Иная лицом не удалась, так статью взяла. У другой мордашка в веснушках, да зато глаза, как цветки, голубые. Так вот и бурятки, каждая по-своему хороша. Правда, слыхал я, что они в прежние времена покладистые были. Да ведь это еще как сказать. Может статься, что врут на них...
Часа через два случилось то, чего боялся Максим. В зеленой лощине, за крутыми холмами, наткнулись они на большую отару овец. Отару пасла молодая бурятка в синем далембовом халате с расшитой желтой и красной материей грудью На ней ловко сидела маленькая монгольская шапочка из белого фетра, по краям отороченная черным. Девушка сидела на северном склоне увала под низеньким кустиком дикого персика. Рядом с ней лежала, высунув розовый язык, большая собака. Неподалеку паслась спутанная лошадь в обитом серебром седле. У лошади была косматая на обе стороны грива и длинный, по траве метущий хвост весь в репьях и колючках.
Зачуя казаков, собака вскочила, залилась злым и хриплым лаем. Следом за ней поднялась и девушка. Увидев ехавших прямо на нее людей, она не испугалась, прикрикнула на собаку. Та замолчала, легла в траву, извиваясь, поползла к ее ногам. Положив руку на голову собаки и глядя на казаков ясными и доверчивыми глазами, девушка по-русски сказала:
- Здравствуйте!
- Здравствуй, здравствуй, красавица! - отвечал, посмеиваясь, Максим, а Ларион и Артамошка приосанились в седлах, начали покручивать едва пробивающиеся усики.
- Попить у тебя, раскрасавица, ничего не найдется?
- Мало-мало было, сама все выпила, - виновато улыбнулась девушка, обнажив кипенно-белые, влажно блестящие зубы. - Шибко пить хочешь, тогда надо наша юрта ехать. Кислым молоком угощать будем, араки дадим.
- А далеко твоя юрта?
- Сопсем близко. Один берста, больше не будет. Там ключ есть, вода ледяной сопсем, много пить нельзя - зубы ныть будут.
Максим тяжело вздохнул.
- Не плохо в такую жарынь кислым молочком побаловаться. С радостью поехали бы к тебе, красотка, да служба не ждет... Ты вот что, ягода-малина. Бросай овец ко всем чертям и скачи к своей юрте. Сама прячься и всем родичам накажи, чтобы убегали и прятались. Скажи, что Унгерн идет, всех хватает и с собой уводит.
- Нельзя овец сопсем бросить. Степь глухой, болков много. Беда будет.
- Эх ты, глупая! Не знаешь, кто такой Унгерн, раз тебе овец жалко.
Максим вдруг рассердился, сделал страшное лицо и рявкнул:
- Садись на коня и лети как пуля! Чтобы я тебя больше не видел тут!
Девушка поняла, что он не шутит. Она метнулась к лошади, быстро распутала ее и вскочила в седло.
- Ваш Унгерн, наш Тапхай сопсем, как два болка. Все убегать будем! прокричала она на прощанье, припала к шее лошади, гикнула и понеслась на восток. Серыми облачками вылетала из-под копыт лошади пыль. Через минуту девушки уже не было видно. Только на гребне дальнего увала расплывалось и редело пылевое облачко.
- Вот это ездит так ездит! - выразил свое восхищение Артамошка. Любого казака за пояс заткнет.
- Проворная оказалась и грамотная, - усмехнулся Максим. - Сразу поняла, что с ней не шутят. Слыхала, видать, про Унгерна и своего Тапхая. - Он снял с головы фуражку, вытер ладонью потный лоб и добавил: Дай бог, чтобы никто не видел, как мы отпустили ее. Иначе будет гроб с музыкой.
- Не должны бы увидать, - успокоил его Ларион, - увалы скрывают... Ты мне вот что, Максим, скажи. Дело мы сделали доброе, а кто его нам зачтет?
- Совесть наша зачтет! Понимаешь, совесть! - ответил Максим и, свирепея, гаркнул: - Ну, поехали!..
Вечером на биваке они узнали, что не все были такими сердобольными, как они. Казаки Первого полка задержали в степи и доставили в штаб одну бурятскую семью и двух китайцев на паре лошадей. Семья бурят состояла из старика со старухой, невестки и ее троих детей, старшему из которых было не больше семи лет.
Старика и обеих женщин допрашивали Унгерн и Сипайло. Стоявший на часах у командирской палатки Агейка Бочкарев слышал, как происходил допрос:
- Порасспроси их, Тимоша, что они за люди, - приказал Сипайле лежавший на кровати-раскладушке барон.
Маленький, огненно-рыжий Сипайло уставил на задержанных холодные, немигающие глаза, покрутил пальцами свою жиденькую клинышком бородку и вкрадчиво ласковым голосом спросил старика:
- Ну, миленький голубчик, скажи, кто ты такой? Что в степи делал? За нами подглядывал?
