А позавчера перед сном Мура, отставив на время в сторону сложнейший взрывной агрегат, просто решил пошалить: шел, этак прогуливаясь, по городу, видит — полно народа на остановке такси, чуть ближе подошел, ка-ак бомбочку — жах! — машина такси подъехавшая взорвалась, паника началась, крики, вопли, а Мура уже на безопасном расстоянии, оглянулся: красиво горит, сволочь, издалека, как майский жук! Кстати, в детстве Мура поджигал жуков, до сих пор, если увидит таракана, несется за коробком и спичкой и его подпаливает.
А когда Мура не в духе, ему перед сном хочется человеческих жертв: дома взрываются, оттуда доносятся душераздирающие крики, падают из окон обугленные трупы, выскакивают обезумевшие живые костры… Но если у Муры все ладится, если настроеньице радостное, он ограничивается взрывами и поджогами неживых объектов, довольствуясь приятным эстетическим впечатлением, так сказать. И сегодня Мура не зол: приятно было отказать Наталье, приятно, что работник такой фирмы обращается к нему с просьбой. Правда, попроси Сергей напрямую — вряд ли бы Мура решился отказать, а что такое
— через сестру? — неуважение к хозяину дома, и вообще, может, она по рассеянности забыла о разговоре с братом?.. Нет, самолюбие все-таки не полностью сыто! Мура ворочается, ворочается, но решает, наконец взорвав плотину, что, если еще раз Сергей позвонит, он как бы случайно возьмет у жены трубочку, и Сергею придется просить у Муры без посредничества… И засыпает.
note 173 Наталья не спит. Она встает, идет в ванную, в зеркало разглядывает свое лицо — нет, слава Богу, пока морщин нет, — заходит в спальню: как сладко посапывает пушистая Дашка. А Мурка хрюкает.
Вернувшись к своему дивану, она осторожно набирает Митин номер снова. Он — дома!
— Спишь? — шепотом.
— Нет.
— Целый день тебе звонила: никого. А тут такие дела! Я была вчера вечером у отца, он позвонил — срочно приди. Наталья рассказывает о разговоре с отцом, о даче, о дарственной Сергею, о Томке, как выяснилось, ждущей второго ребенка, во что все же слабо верится, о том, что нужно съездить на дачу к соседу-юристу, что-то там подписать в этой бумаге, конечно, можно в городе ему дозвониться…
— Ну скажи что-нибудь, Митя, — просит она. — Что делать?
— Съездим на дачу в пятницу, — говорит он спокойно,
— отдадим бумагу Сергею, пусть заверяет ее сам. А мы побродим, погуляем… Я соскучился по лесу. Они желают друг другу спокойной ночи. Уже засыпая, она вспоминает: забыла еще сказать, что Сергей просил денег! А, ладно, не принципиально — у Митьки все равно денег нет.
…Они шли от станции; узкая тропа, с одной стороны огражденная темным лесом, с другой окаймляющая обрывистый склон, где внизу, на дне гигантского оврага, лежало железнодорожное полотно, терялась в тумане. Языки тумана медленно выползали из оврага, полного непонятной тишиной — ни гудка, ни перестука колес не доносилось оттуда, словно туман поглощал все звуки, как вата, и разбухающие его змеи беззвучно заглатывали и пространство: даже собственные ноги Митя уже видел
note 174 нечетко. Деревья покачивались, как пьяные глухонемые, но, приглядевшись, и по движению стволов, и по трепетанию листвы, почему-то явственно видной, несмотря на молочно-сизый туман, можно было понять — ветрено. И четкость листвы, и ветер удивили Митю. Наташа шла за ним след в след, порой ему приходилось замедлять шаг и оглядываться: она часто спотыкалась о невидимые коряги. Она была босой — в тумане белели ее маленькие ступни, — в длинной широкой ночной сорочке, с фарфоровой белоснежной куклой в руках. Митя боялся, что сестра мерзнет.
Тропинка, сделав несколько поворотов, на одном из которых валялась черная цистерна из-под горючего, вывела их к шоссе; оно уже виднелось в просветах между редкими деревьями, лишенными листьев. Туман остался позади — и машины, беспрерывно летящие на огромной скорости, точно пули, были видны отчетливо. Мы не сможем перейти, сказала ему глазами Наташа, едва они подступили к шоссе ближе, но он, так же мысленно ответив: рискнем, вдруг сразу же оказался на середине шоссе, между потоками воды, несущимися в противоположные стороны столь стремительно, что, подставь руку — и ее бы, кажется, отрезало водой, как ножом. Наталья, оказавшаяся тут же, прижалась к его плечу, дрожа от страха или холода, он погладил ее по голове, отметив мельком, что волосы ее посветлели. Нам не перейти ни за что, шепнула она. Они разговаривали беззвучно, наверное, даже их губы не шевелились. И он понимал тоже: через такой ужасный поток им не перейти. Но неожиданно вспомнил
— он же умеет летать! — зачем что-то мучительно придумывать, зачем гадать, как миновать несущийся поток, когда просто достаточно сейчас подняться и перелететь через него! Он так и сделал: перемахнул легко через поток, держа за руку Наталью и не ощутив никакой тяжести
