— Не плачь, не плачь, маманечка, — всхлипывая, кинулся к ней Мура, обнял ее, прижался к ней. Нет, я не могу этого видеть. Наталья ушла в кухню курить. Митя вышел за ней. Они сели. Она дымила, а он постукивал длинными пальцами по белой поверхности стола — там-тири-там-там-там; надо признаться, когда он нервничал, у него так и получалось: там-тири-там-там.
— Я завтра тебе позвоню утром, если никакой информации больше не будет, вечерним рейсом улечу. — Наташа кивнула. — Может, и ты со мной?
— Точно! Займу утром денег, у Мурки брать не хочется
— и с тобой!
— Тебя на работе отпустят?
— Договорюсь. Такой экстраординарный случай.
— Ну смотри, решай. Вплыл в кухню Мура. Движения его — плавные, округлые, его мягкий, вкрадчивый тон порой вызывали у На
note 178 тальи тошноту, а сейчас, рядом с Митей, он не просто проигрывал, он казался человеком из другого, давно разрушенного и теперь с трудом, криво и косо восстанавливаемого мира, где частные магазинчики и лавки, смазливые приказчики с обязательной гитарой по вечерам и кислые посыльные, сытые лавочники с крикливыми властными женами, с толстыми здоровыми девками, прислуживающими им… И вдруг — Митя! — у лавочника пупики глаз выпрыгнут: кто? что? зачем? откуда? Серафима в том мире могла бы оказаться вдовой писаря или мелкого офицерика, Леня — вполне отзывчивым и даже удачливым купцом — годам к сорока он бы уже имел небольшой магазинчик не первой категории, но доходный. Но — Митя?! А я? Дочь инженера, от которого сбежала жена. Дочь инженера, вышедшая замуж за известного приличного врача, а не сама — врач. Сама — просто жена, мать, лето, дача, а Митя? Митя — и здесь, и там, и везде — только художник. Художник, и все. Она улыбнулась грустно.
— Пообедай у нас, — предложил Мура, — правда, жена моя готовит редко, по особым праздникам, так что приходиться, чтобы ноги с голоду не протянуть, самому готовить
— и борщок, по-моему, получился отменный.
— Тебе обязательно, Мура, надо меня унизить!
— Не унизив, милочка моя, не возвысишься!
— Спасибо, я не голоден. — Митя поднялся. Мура поджал губы, демонстративно стал наливать себе в тарелку дымящийся борщ. Что я тут делаю, вновь подумалось ей, сюрреализм какой-то, как бы выразился Митя. Она тоже поднялась, чтобы его проводить.
— Может быть, ты, Мура, поедешь с Митей? — спросила она, зная, что, сославшись на страшные дела в киоске, на то, что нужно охранять несчастную безутешную Серафиму, он откажется, и тогда она как бы вынужденно полетит с Митей сама. Так и получилось. Мура вообще самолеты ненавидит, предпочитая тащиться поездом. Летать для человека противоестественно — он в этом убежден. Однажды она с ним оказалась в самолете — все прокляла: он побледнел,
note 179 покрылся потом, стал жаловаться, что его тошнит, что кружится голова, и когда приземлились, вывалился на трап, как мешок, тут же захныкав, что не может тащить чемодан, иначе прямо сейчас умрет…
Назавтра они летели в Крым.
Из аэропорта Митя позвонил Ритке.
— Приветик! — обрадовалась она, сначала не сообразив, откуда и зачем он звонит. — Ты завтра не возьмешь меня с Майкой на дачу?
— У меня теперь нет дачи, — сказал он, — отец оформил дарственную на Сергея. Я выпал из родового гнезда.
— Что?!
— Отец подарил дачу Сергею. Но главное не это — главное, что он сам пропал — и сейчас я улетаю в Крым.
— Как пропал?! Митя коротко все обрисовал.
— Вы все… ненормальные! — выкрикнула она. Но опомнилась: надо выказать сочувствие.
— А вдруг он утонул, не дай-то Бог?
— Все может быть. На месте разберемся. — Митя устал от разговора.
— Я тебя целую. — Сделав над собой усилие, она придала голосу томность. * * *
Два дня Ритка негодовала. Нет, каким, однако, оказался Антон Андреевич, жаль, конечно, если с ним и в самом деле что-то случилось, все-таки пожилой человек, хотя стариком его назвать как-то язык не поворачивается, а ведь семьдесят недавно стукнуло, пожил в свое удовольствие, но жаль-то жаль, но подстроить такую поганку
— подарить дачу Сергею! Она, честно признаться, рассчитывала, что Митька, такой мягкий, такой ласковый, привяжется к Майке и сделает царский подарок ей, переговорив с отцом, чтобы тот оформил дачу на него с Натальей, сестру, конечно, он не обойдет, порядочный такой, а потом перепишет половину дачи на Майку, бу
note 180 дет ей приданое! Но каков оказался Сергей, вот мерзавец, она его недооценила! Но зря, зря он надеется, что у него все будет тип-топ, хитростью у папаши выманил дачу — судьба ему и за это, и за все отплатит, вот гад, родному брату — и фигу! — а себе, своей глупошарой Томке в шикарном месте дом, конечно, если брат такой лопух, ну Митька, ну дурак…
И вдруг ее осенило: но Сергею-то можно намекнуть на Майку… Э! Отвертится. Жук. Открутится, как миленький. Но позвонить Сергею она решила.
Тома взяла трубку.
— Сергея Антоновича.
— Спрашивает кто? Да одноклассница, бывшие выпускники тут собираются… Не дослушала мегерища.
