Она решила позвонить Артему, чтобы хоть на несколько минут создать для себя ощущение какой-то активности, а не пустого, тупого сидения в кресле.
– Извини, – начала она с места в карьер, – хочу попросить прощения за то, что порылась в твоих ящиках.
– Да? – В его голосе Инга не уловила ни грамма неудовольствия, только иронию и легкое любопытство. – И что ты там нашла? Оружие, наркотики и порнографию?
– Тема, я серьезно. Какой-то мужчина искал Максима, бывшего владельца твоей квартиры. Я хотела помочь, поискала договор купли-продажи и нашла записку с контактами. Я понимаю, что поступила глупо и так делать нельзя, но я из-за гриппа плохо соображаю. Ты не сердишься?
– А он действительно искал Максима? – теперь Артем заговорил с нескрываемым беспокойством. – Больше он ничего не хотел?
– Да нет, сфотографировал ту записку на телефон и ушел.
– И ничего тебе не предлагал? Никаких услуг? Ничего бесплатного или по акции?
– Да нет же!
– И ни о чем не спрашивал?
– О чем, например?
Не рассказывать же Артему, что незнакомец спрашивал ее про температуру и парацетамол… Глупо как-то, хотя во время разговора все это казалось таким милым и вовсе не глупым.
– Например, о том, кто еще проживает в квартире, какой у нас интернет-провайдер, картами каких банков мы пользуемся?
– Нет-нет, – заверила его Инга, – ничего такого. Только про Максима Шишацкого спросил и ушел.
– Но хотя бы представился?
– Нет. И моего имени не спросил. Тебя интересует, познакомилась ли я с ним?
Вот поди пойми, что это: патологическая ревность, патологическое стремление к тотальному контролю или искреннее беспокойство за ее безопасность?
Артем расхохотался.
– И это тоже. Я же не хочу, чтобы мою красавицу прямо из дома увел какой-то проходимец. Как ты себя чувствуешь?
– Лучше, – соврала Инга.
На самом деле ничего не лучше, точно так же, как было и вчера, и сегодня утром. Но ей так не хотелось ныть и жаловаться! Конечно, приятно, когда о тебе заботятся, но неприятно чувствовать, что превращаешься в обузу.
– Я приеду около семи – половины восьмого, привезу тебе поесть и сразу уеду, у Фадеева вечером встреча, он велел присутствовать. Что тебе купить? Чего тебе хочется?
Ей не хотелось ничего, кроме сочного и кисло-сладкого. Апельсины, грейпфруты, лимоны с медом. Можно даже помело, хотя он обычно суховат, или мандарины, если не очень сладкие.
– Понял, до вечера, целую!
Инга положила телефон на стол и неожиданно заплакала. Тихонько, без рыданий и всхлипов. Бессильно и безнадежно. Зачем она позвонила? Для чего? Она чувствовала себя виноватой, вот и позвонила. Артем очень бережно относился к чужому личному пространству и, что вполне логично, ждал такого же отношения к своим границам. Ей подобная щепетильность казалась чудачеством. У нее никогда не имелось своего угла, всю жизнь Инга Гесс жила либо со своей семьей в небольшой квартирке, либо «у кого-то», где не чувствовала себя хозяйкой. У нее не было того, что называют личным пространством, она не привыкла оберегать его и контролировать. Психологические границы она выстраивала достаточно четко, а вот вещные… Не представилось ни повода, ни возможности. Ее не задевало, когда трогали или брали ее вещи без спроса, для нее это выглядело нормальным, лишь бы не сломали и не испортили. Артем устроен иначе, и Инга всегда об этом помнила. У Артема с детства была своя отдельная комната, потом родители помогали ему снимать жилье, а потом он заработал достаточно денег, чтобы купить собственную квартиру. А Инга… Будет ли у нее когда-нибудь место, которое она с полным правом сможет называть своим? Хватит ли у нее сил заработать сначала на кабинет, а потом и на квартиру? Она так устала…
«Что со мной? – думала она, отирая рукавом халата беспрерывно льющиеся слезы. – Я же никогда не плачу. И никогда не отчаиваюсь. Злюсь – да, бывает, и раздражаюсь, и гневаюсь, и расстраиваюсь. Но чтобы вот так плакать без видимой причины? Наверное, грипп виноват».
Зарубин щелкнул мышкой и откинулся на спинку кресла.
– Иди и почитай сам. Я тебе на почту переслал.
– На рабочую?
– Ты что? На личную, конечно.
Роман вернулся в кабинет и открыл ноутбук, не подключенный к ведомственной сети. Загрузил почту, открыл файл, приложенный к только что поступившему письму от Зарубина. Текст большой, вчитываться некогда. Дзюба проскроллил его до конца и решил ознакомиться только с выводами.
Вывод первый: в материалах имеются три списка разной длины, но нынешние потерпевшие упомянуты только в одном из них, самом коротком. У Каменской написано: «Двое, Чекчурин и Майстренко», потому что, когда она это писала, об убийстве Литвиновича еще не было известно. О третьем трупе она узнала только от Вишнякова. «Трое из шести», – так сказал Витя, сославшись на Каменскую, которая помнила список наизусть. Нужно работать в первую очередь с теми, кто имел или имеет доступ к этому списку. Именно к короткому, состоящему из шести позиций. В двух других списках указанные фамилии не фигурируют.
