— Да там не то что бы… Ладно, я завтра принесу тебе диск — сам увидишь.
— Это не обязательно! Я просто не могу представить…
— Чувак, на этом свете столько извращений.
— И как же называется фильм? «Деревья умирают стоя»?
— Нет. «Дело было в лесу»…
— Неудачное название. Уж лучше бы «Когда деревья были большими»… И что? Ты думал о жене и у тебя вставал… э… на берёзу?
— Всё в нашей голове, чувак. Когда требуется стояк я думаю о Жанке. Когда нужно подольше продержаться и не кончить, начинаю думать о том, сколько надо будет заплатить за квартиру, сколько за телефон и интернет, а я ещё машину взял в кредит…
К нам подошла Виктория, в руках она держала сценарий.
— Лёня, как мне лучше сказать вот эту фразу «Не нужны мне царицыны чиривички, мне ты нужен»? Может так?… — она состроила плаксивую гримасу и топнула ножкой. — Не нужны мне чиривички, мне ты нужен! Так хорошо?
— Вроде неплохо, — одобрил я. — Но ты посоветуйся с режиссёром.
— Спасибо.
— Сколько ей лет? — спросил я у Славика, глядя Виктории вслед.
— Не беспокойся, — ответил он, — совершеннолетняя. Скажу больше — ей под тридцать. Просто она мелкая, а маленькая собачка до старости — щенок.
— Давно она в этом бизнесе?
— В том-то и дело, что нет. Она новичок. Это её первая картина. Вот и старается. Не понимает, что всё это будут переозвучивать, и скорее всего не мы.
— А раньше чем она занималась?
— Работала, — Славик коротко хохотнул. — В одном большом внебрачном агентстве.
— А ты? — спросил я.
— Что?
— Не думал о том, чтобы сменить профессию?
— На какую, чувак? Я больше ничего делать не умею.
— Ну… ты парень не слабый, мог бы в грузчики податься.
— Чувак, профессия грузчика от меня никуда не денется.
— Тоже верно.
— А знаешь, что ответил Иисус, когда его спросили…
— Славик! Славик!
— Что?
— Давай только без этого?
— Я хотел объяснить…
— Не надо. Мне без этого — тошно.
— Как скажешь, чувак, как скажешь.
— Пойду куплю сигарет.
…Я вернулся минут через сорок, когда съёмка была в самом разгаре.
Снимали эпизод с дьяком. С чёртом эпизод, видимо, уже отсняли: Чернокожий мужчина с маленькими рожками, выступающими из его курчавой причёски, в глубокой задумчивости бродил по павильону и довольно неэстетично почёсывал себя в районе паха.
На освещённой площадке, в построенном интерьере украинской хаты, стоял роскошный, с резной спинкой, диван (явно не той эпохи), на котором возлежала нагая Солоха. По ней елозил (елозил — самое точное слово) в расхристанной сутане, дьяк, маленький, сухонький, лет пятидесяти.
— А что это у вас, дражайшая Солоха? — тонким голосом спрашивал он.
— Как что? Сосок.
— Сосок! — восхищённо восклицал дьяк и впивался в него губами.
— Наташа, смотри в камеру! — попросил Пербудько.
— А что это у вас, несравненная Солоха?
— Как что? Пупок.
— Пупок…
И дьяк впился в пупок губами…
— Смотри в камеру! — требовал Сергей. — В камеру!
Но взгляд Наташи был устремлён на меня.
Ей в лицо светили приборы, но она видела меня. Я чувствовал это. И сам никак не мог отвести глаз от того, что происходило на площадке, хотя было больно… Да, было больно… А ведь не должно было… Ведь всё давно перегорело…
Я не мог на это смотреть. Я должен был уйти. Мне не оставалось ничего другого. В общем… Я развернулся и ушёл… в себя.
Перед тем как заниматься со мной сексом, Наташа вдруг стала требовать от меня, чтобы я снимал свой крестик. А ведь это процедура — найти на шее замочек от цепочки, нащупать собачку, а снятую цепочку отнести к столу — эта процедура немного охлаждала пыл… К тому же меня интересовало — с чего вдруг… Если набожная, то почему это проявилось только теперь… Выяснилось, что дело вовсе не в вере. Просто крестик ударял её по лицу, а звон самой цепочки мешал ей сосредоточиться…
Наши отношения начали портиться во время её беременности. Я не говорю о множествах капризах, не говорю о резких и неожиданных сменах настроения, о перемене вкуса… Всё это понятно. Бесило другое.
Во-первых, было поставлено условие, чтоб друзья перестали посещать нашу квартиру. Ну это ладно! Они не могли больше собираться у меня, но проблема в том, что теперь и я не мог уходить к ним. Нет, она не запрещала, она бы не посмела… Но когда я собирался на улицу, она смотрела на меня таким взглядом, словно я уходил как минимум к другой женщине. А когда я возвращался, она плакала, рассказывала как ей было плохо и страшно без меня, и вынуждала давать обещания, что теперь я никогда ни на минуту не оставлю её одной.
А на завтра она затевала уборку, и я ей всё время мешал. Я, как она выражалась, путался у неё под ногами. Я прятался в ванной, но ей было надо срочно помыть руки. Я уходил на кухню — она появлялась там через несколько минут: пора было готовить ужин; я отправлялся на балкон — совсем скоро ей было нужно развесить там стиранное бельё: я ей снова мешал.
— Хоть бы ты убрался куда-нибудь! — раздражённо восклицала она.
— Может я схожу к Шурке, — предлагал я.
— Да иди куда хочешь, только оставь меня в покое.
Ну что тут скажешь?
