Наши губы встретились, и я вспомнила их вкус – вкус губ, которые открыли мне, что я женщина. До него меня никогда не целовали как женщину, а только как предмет. До Самюэля ни желание, ни наслаждение не были мне знакомы. Я была куклой, позволявшей попользоваться своим телом. Самюэль приручил его – с любовью, терпеливо, не осуждая, отказываясь от собственного удовольствия. Иногда он так злился на себя за неумение примирить меня с моим телом, что мне хотелось расстаться с мужем, чтобы мое прошлое не заставляло его страдать, мешая его счастью и благополучию. Но Самюэль не сдался. А ведь когда я призналась ему, что расплачивалась собой за еду или безопасный ночлег и что тяжесть других мужчин навсегда оставила отпечаток на моем теле, можно было предположить, что он с отвращением сбежит подальше от такой женщины. Но он выстоял, он верил, что наша любовь победит моих демонов.
Поэтому когда, отодвинув в тень смерть Маши, на меня нахлынуло наслаждение, я вспомнила первый в своей жизни оргазм, подаренный Самюэлем: я тогда заплакала, а он объявил, что любит меня. Сегодня вечером никаких признаний, как и безграничного счастья, не было. Только невыразимая печаль и сожаление, что поддалась своей жажде нежности.
Мне хотелось еще ненадолго остаться в непроницаемом коконе блаженства: дети спят глубоким сном, мне пока удается не подпускать к себе горе и страх перед будущим, я подремываю, прильнув к телу Самюэля, знакомому, как мое собственное, но мне уже не принадлежащему.
– И что теперь будет с «Дачей»? – нарушил он молчание. – Как Маша и Джо распорядились насчет тебя и всех остальных?
Моя иллюзорная безмятежность разлетелась вдребезги. Как он посмел? Почему не дает мне перевести дух? Лишает даже намека на спокойствие, пусть и мнимое? Все мое существо взбунтовалось, но я стерпела, нельзя было взорваться, заорать, нельзя, чтобы дети слышали наш скандал, присутствовали при нем. Как я могла позволить себе заняться с ним любовью? Слишком много нехороших воспоминаний, слишком много горечи сразу всплывало, а это мне сейчас совсем ни к чему. Я медленно высвободилась из его объятий, я больше не хотела прикасаться к нему. Он все правильно истолковал и не пытался меня удержать. Я выбралась из постели, обхватила себя руками, чтобы не стоять перед ним обнаженной, открыла шкаф, достала шорты и майку и натянула их, заставляя себя дышать как можно размереннее. Я услышала, как он саркастично фыркнул.
– Ну блин, – пробормотал он.
Я развернулась: не побоюсь же я, в самом деле, дать ему отпор. Он отшвырнул простыню и подушки и стал не спеша одеваться. Я его достаточно хорошо знала, чтобы догадаться, что он тоже старается успокоиться. А потом он с негодованием уставился на меня:
– Тебе ничего не известно! Ты ни о чем не спрашивала, ты упустила время! А теперь они оба умерли! Черт побери, Эрмина!
– Замолчи!
Нельзя было допустить, чтобы он разбудил Алекса и Роми, но главное, не могло быть и речи о том, чтобы выслушивать его тирады, слишком хорошо мне знакомые.
– Как я могу успокоиться? Я тебя предупреждал, а ты отказывалась прислушаться! Вот уже двадцать лет тебя используют, этот чертов отель, который даже не принадлежит тебе, вытягивает из тебя все соки! Нужно было свалить уже давным-давно!
– Я никогда отсюда не уеду!
– До тебя так и не дошло, что тебе тут нечего ловить! Как они могли так с тобой поступить?! Воспользовались твоей беззащитностью, тем, что ты, жалкая, потерянная сирота, появилась у них как раз тогда, когда была им нужна!
Он как будто на мгновение отвлекся на некое воспоминание, о котором я даже не подозревала. Но быстро спохватился, вперив в меня агрессивный взгляд.
– Они делали с тобой, что хотели, ты была рабыней, стоило им свистнуть, и ты мчалась со всех ног.
– Ты соображаешь, что за ужасные вещи несешь?! Джо и Маша тебя обожали.
Его передернуло, он не мог отрицать, что я права.
– Возможно, они меня ценили, но это еще не повод. Кстати, так еще труднее простить, потому что я тоже их любил. Но, выходит, они отпетые мерзавцы, если загнали тебя в такую ситуацию. У тебя нет ничего, Эрмина. Совсем ничего! Совсем скоро ты опять очутишься на улице!
Он перешел все границы и знал это, но был готов отвечать за свои слова. Он не боялся моего возмущения и не отводил взгляд, прямой и жесткий. Он был уверен в правильности своих утверждений и готов к бурной реакции, которую они могли спровоцировать. Нет, я не доставлю ему такого удовольствия. Сколько времени он копил злость, подбирал эти слова? Неужели он выжидал удобный момент, чтобы швырнуть их мне в лицо? Неужели полагал, что, размягченная любовью, я проглочу их без возражений? Что я не буду защищаться?
– Убирайся! Вали из моего дома! – заорала я.
– Эрмина, ты не у себя дома, этот дом никогда не был твоим… Ты живешь в помещении, которое твои хозяева, ныне покойные, милостиво позволили тебе занять.
Я подбежала к нему и стала исступленно выталкивать из своей спальни. Он пятился до самой террасы.
– Чтоб ноги твоей здесь не было!
Он поднял руки, сдаваясь:
