Отель «Нью-Гэмпшир» полностью

— Ты просто недостаточно ешь, Лилли, — сказал я. — Не беспокойся, просто попробуй есть больше.

— Я не люблю есть, — сказала Лилли.

И не было дождя, ни капельки! Или когда шел дождь, то это всегда было днем или вечером, когда я сидел за «Алгеброй, часть вторая», за «Историей Тюдоровской Англии» или за «Началами латыни», и я в отчаянии слушал шум дождя. Или я лежал в постели, и было темно, темно в моей комнате, темно во всем отеле «Нью-Гэмпшир» и во всем Элиот-парке, а я слушал, как дождь шел и шел, и думал: «Завтра!» Но наутро дождь превращался в снег или просто моросил или было сухо и ветрено, и я отправлялся на пробежку в Элиот-парк — а мимо проходил Фрэнк, спеша в биолабораторию.

— Чокнутый, чокнутый, чокнутый, — ворчал он.

— Кто чокнутый? — спрашивал я.

— Ты чокнутый, — говорил он. — И Фрэнни всегда чокнутая. Эгг глухой, а Лилли урод, — говорил Фрэнк.

— А ты нормальный, Фрэнк? — спрашивал я его, продолжая бежать на месте.

— По крайней мере, я не играю со своим телом, словно это резиновая лента, — сказал Фрэнк.

Я знал, конечно, что Фрэнк играет со своим телом, очень много играет, но отец в одной из доверительных бесед, когда мы говорили о мальчиках и девочках, убедил меня, что мастурбируют все (и должны, время от времени), так что я решил быть с Фрэнком помягче и не дразнить его из-за этих его увлечений.

— Как там дела с чучелом, Фрэнк? — спросил я, и он моментально посерьезнел.

— Ну, — сказал он, — возникло несколько проблем. Например, очень важна поза. Я все еще не решил, какая поза будет лучшей, — сказал он. — С набивкой, собственно, уже все, но вот поза меня очень беспокоит.

— Поза? — удивился я, стараясь представить обычные для Грустеца позы, — кажется, он все время спал и пердел, делая это в самых произвольных позах.

— Видишь ли, — объяснял Фрэнк, — в таксидермии есть определенные классические позы.

— Понятно, — кивнул я.

— Есть «загнанная» поза, — сказал Фрэнк.

И он внезапно отскочил от меня, выставив руки, как передние лапы, оборонительно, и будто вздыбил загривок.

— Знаешь, да? — спросил он.

— Господи, Фрэнк, — сказал я, — не думаю, что это подойдет для Грустеца.

— Ну, это классика. Или вот эта, — сказал он, вполоборота повернувшись ко мне, и, казалось, начал красться среди зарослей, оскалившись через плечо. — Это «крадущаяся» поза, — объяснил он.

— Понятно, — сказал я, гадая, будут ли к этому варианту чучела прилагаться еще и заросли, сквозь которые крадется Грустец. — Знаешь, Фрэнк, Грустец все же был псом, — сказал я. — А не ягуаром.

Фрэнк нахмурился.

— Лично я, — сказал он, — предпочитаю «атакующую» позу.

— Не надо мне ее показывать, — сказал я. — Пусть это будет сюрпризом.

Именно это меня и беспокоило: никто не узнает бедного Грустеца. И первая — Фрэнни. Думаю, Фрэнк забыл о первоначальной цели того, что делает, и слишком увлекся этим проектом; он уже получил за него дополнительные баллы на внеклассных занятиях по биологии — Грустец ныне соответствовал целому семестровому курсу. Я не смог представить Грустеца даже в «атакующей» позе.

— Почему бы тебе просто не свернуть его калачиком, как он всегда спал? — предложил я. — Морду прикрыть хвостом, нос засунуть в задницу…

Фрэнк, как обычно, скорчил раздраженную мину, а я устал бежать на месте и сделал еще несколько кругов по Элиот-парку.

Я услышал, как на меня заорал из своего окна на четвертом этаже отеля «Нью-Гэмпшир» Макс Урик.

— Чертов дурак! — разносился его крик над замерзшей землей, опавшими листьями и удивленными белками в парке.

С пожарной лестницы, с ее стороны второго этажа, в сером небе колыхалась бледно-зеленая ночная рубашка; Ронда Рей, должно быть, спала этим утром в голубой, или в черной, или в шокирующе-оранжевой. Зеленая реяла передо мной, как флаг, и я сделал еще несколько кругов.

Когда я пришел в «3F», Айова Боб уже стоял на высоком мостике, упираясь макушкой в пол, с подушкой под головой, и строго вертикально держал над собой стопятидесятифунтовую штангу. У старого Боба шея была толщиной с мое бедро.

— Доброе утро, — прошептал я, и он закатил глаза.

Штанга наклонилась, а он не завинтил маленькие стопоры, которые удерживают блины, и несколько блинов слетели — с одного конца, затем с другого. Тренер Боб закрыл глаза и съежился, когда блины попадали с обеих сторон от его головы и раскатились кто куда. Я остановил несколько блинов ногой, но один из них подкатился к двери чулана и, конечно, открыл ее, и наружу выпало несколько вещиц: щетка, тренировочная футболка, кроссовки Боба и теннисная ракетка с обвязанной вокруг ручки кожаной лентой — бывшей тесьмой какой-то шляпы.

— Господи Исусе, — сказал отец, находившийся внизу, в нашей семейной кухне.

— Доброе утро, — сказал мне Боб.

— Как ты думаешь, Ронда Рей — ничего себе? — спросил я его.

— Ох, мальчик мой… — сказал тренер Боб.

— Нет, в самом деле? — переспросил я.

— В самом деле? — переспросил он. — Иди и спроси своего отца. Я слишком старый. Я не смотрел на девушек с того времени, как сломал нос — в последний раз.