— Лилли, — сказала мать, — пожалуйста, поешь. Тогда ты вырастешь.
— Что такое? — сказал известный финский доктор, только это прозвучало «сто такуе?»
Он посмотрел на мать и Лилли.
— Кто не растет? — спросил он.
— Я, — сказала Лилли, — я перестала расти.
— Еще не перестала, милая моя, — сказала мать.
— Похоже, у нее застопорился рост, — сказал отец.
— Хо, застопорился! — сказал финский доктор, уставившись на Лилли. — Не растешь, мм?
Она кивнула на свой манер, как кивают маленькие девочки. Доктор обхватил ее голову руками и уставился ей в глаза. Все, кроме японского мальчика и корейских девочек, прекратили есть.
— Как ты говоришь? — спросил доктор дочку, а затем сказал ей что-то невыговариваемое.
— Сантиметр, — ответила она.
— Хо, сантиметр! — воскликнул доктор.
Макс Урик побежал и принес сантиметр. Доктор обмерил Лилли повсюду — грудь, запястья, колени, плечи, голова.
— С ней все в порядке, — сказал отец. — Ничего страшного.
— Успокойся, — сказала мать.
Доктор записал все полученные цифры.
— Хо! — сказал он.
— Ешь, дорогая, — сказала мать Лилли, но Лилли уставилась на цифры, записанные доктором на салфетке.
— Как ты говоришь? — спросил доктор дочь и сказал еще одно непроизносимое слово, но на этот раз та ничего не ответила. — Не знаешь? — спросил ее отец, и та помотала головой. — Где словарь? — спросил он ее.
— У меня в общежитии, — ответила она.
— Хо! — сказал доктор. — Сходи за ним!
— Сейчас? — переспросила она и тоскливо посмотрела на свое блюдо с гусем, индейкой и гарниром, возвышавшимися на тарелке.
— Иди, иди, — сказал ей отец. — Конечно сейчас. Иди! Хо! Иди же! — сказал он, и крупная сине-бело-лыжно-свитерная девочка ушла.
— Это — как это по-вашему? — патологическое состояние, — спокойно сказал знаменитый финский доктор.
— Патологическое состояние? — переспросил отец.
— Патологическое состояние застопоривания роста, — сказал доктор. — Это частое явление, по разным причинам.
— Патологическое состояние застопоривания роста, — повторила мать.
Лилли пожала плечами; она сымитировала движения, которыми корейские девочки разделывались с ножкой.
Вернувшись, крупная запыхавшаяся блондинка с изумлением увидела, что Ронда Рей уже унесла ее тарелку; она протянула словарь отцу.
— Хо! — сказала мне сидевшая напротив Фрэнни, и я пнул ее под столом.
Она пнула в ответ, я пнул ее еще раз, но промахнулся и попал в Младшего Джонса.
— Ой, — сказал он.
— Извини, — извинился я.
— Хо! — сказал финский доктор, тыкая пальцем в словарь. — Карлик! — воскликнул он.
За столом установилась тишина, и только японский мальчик шумно терзал свою кукурузу со сливками.
— Вы хотите сказать, что она карлик? — спросил отец доктора.
— Хо, да! Карлик, — сказал доктор.
— Хрен в ступе, — сказал Айова Боб, — это не карлик, а просто маленькая девочка! Это ребенок, придурок!
— Что такое «придурок»? — спросил доктор свою дочь, но та ничего не ответила.
Ронда Рей принесла пироги.
— Ты не карлик, дорогая, — прошептала мать Лилли, но Лилли только пожала плечами.
— А что из того, если я и карлик? — смело сказала она. — Я хорошая девочка.
— Бананы, — сказал Айова Боб мрачно. — Кормить бананами — и все!
И никто не мог понять, считает ли он, что бананы ее вылечат, или это эвфемизм все того же «хрена в ступе».
Во всяком случае, это был День благодарения 1956 года, и так вот мы приближались к Рождеству: размышляя о росте, подслушивая любовь, отказываясь от ванн, подбирая подходящую позу для мертвой собаки, бегая, отжимая тяжести и надеясь на дождь.
Было раннее декабрьское утро, когда меня разбудила Фрэнни. В моей комнате было еще темно, и пыхтящий звук дыхания Эгга доносился до меня из открытого дверного проема, соединяющего наши комнаты; Эгг все еще спал. Но, кроме дыхания Эгга, было еще и более мягкое, осторожное дыхание рядом со мной; я уловил запах Фрэнни, запах, которого я некоторое время не чувствовал, — богатый, но никогда не буйный запах, немного солоноватый, немного сладковатый, сильный, но не приторный. И в темноте я понял, что Фрэнни излечилась от привычки постоянно принимать ванну. То, что мы подслушали наших родителей, вылечило ее от этого; думаю, что ее собственный запах вновь стал казаться Фрэнни совершенно естественным.
— Фрэнни? — прошептал я, потому что не мог ее видеть.
Ее рука погладила меня по щеке. Фрэнни скрючилась между стеной и изголовьем моей кровати; и как только она смогла туда протиснуться, не разбудив меня, я так никогда и не узнаю. Я повернулся к ней и унюхал, что она почистила зубы.
— Слушай, — прошептала она.
Я слышал сердцебиение, свое и Фрэнни, и глубоководное погружение Эгга в соседней комнате. И что-то еще, такое же мягкое, как дыхание Фрэнни.
— Это дождь, дурень, — сказала Фрэнни и погрузила колени мне в ребра. — Дождик, мальчик, — сказала она мне. — Это твой великий день!
— Еще темно, — сказал я. — Я еще сплю.
— Уже утро, — прошептала мне в ухо Фрэнни, затем укусила за щеку и начала щекотать меня под одеялом.
— Прекрати, Фрэнни! — сказал я.
— Дождик, дождик, дождик, — пропела она. — Не будь трусишкой. Мы с Фрэнком уже давно на ногах.
