– Никаких выводов, что ты! Просто я пытаюсь понять, могло ли случиться что-то здесь, в отеле. Ведь ты сказала, Надя собиралась в Амстердам всего на три дня. А пропала на полгода… Как знать? Может быть, хозяйка и правда не помнит ее, а может, не хочет о ней говорить, чтобы не нажить неприятностей. В этот конверт с письмами она наверняка часто заглядывает. Не может быть, чтобы твое письмо не примелькалось! А она не помнит, как давно оно лежит. Это странно!
И Александра согласилась с ним, что это действительно странно. Внизу вновь прошел трамвай, на этот раз из центра. Прострекотал велосипед – в седле восседала почтенная дама, рядом, на длинном поводке, бежала большая лохматая собака. Открылась дверь кафе в доме, расположенном наискосок, через дорогу. Оттуда вышел пожилой официант в черном фартуке и приятельски махнул рукой проезжавшей мимо даме. Та приветствовала его гортанным
– Никогда я не любил вечер среды, – неожиданно произнес Эльк, также наблюдавший эту незамысловатую уличную сценку. – Вечером в среду умерла моя бабушка. Она меня и воспитывала, родители занимались бизнесом, им было не до меня. Осенью и зимой мы жили в Амстердаме, в бабушкиной квартире, где я теперь живу. А на весну и лето уезжали в ее домик на Маркене. Это, знаешь, совсем крохотный островок… Там живет полторы тысячи человек, не больше. Мы с бабушкой выезжали из Амстердама в середине марта, когда открывалась навигация. Я так ждал, когда бабушка скажет: «Пора!» Мы несколько дней собирали вещи, потом бабушка нанимала фургончик, и мы ехали до Волендама. Это рыбачья деревня, оттуда идет паром до Маркена. В конце пятидесятых построили дамбу, по ней пустили дорогу, появился автобус, от Маркена на материк, но бабушка не доверяла этой дамбе и никогда по ней не ездила. Она видела, как ее насыпали, и все боялась, что дамба развалится…
Эльк коротко рассмеялся и побарабанил пальцами по стеклу, словно приветствуя хлынувший вдруг дождь, застучавший в окно.
– В Волендаме мы садились на набережной, в пивной, и бабушка выпивала стаканчик пива. Мне она тоже разрешала отхлебнуть глоток-другой. А еще она обязательно покупала мне большой сандвич с копченым угрем. Мы сидели на набережной, грелись на солнце и смотрели на парусники. Потом наши вещи грузили в лодку, и мы плыли на остров… Плавать по морю бабушка не боялась, а вот ездить по дамбе…
Александра едва дышала, боясь прервать этот внезапно хлынувший поток воспоминаний. Эльк никогда не говорил с ней так откровенно. Казалось, он сейчас видит перед собой картины прошлого, и они целиком заслонили для него настоящее. Часовщик с Де Лоир впал в транс, изменился даже тон его неизменно спокойного голоса. Он говорил взволнованно, чуть задыхаясь.
– На Маркене нас встречал бабушкин сосед, Хромой Йонс, так его все звали. Он был рыбаком, и в юности во время шторма натянувшийся канат перерезал ему сухожилие под коленом. На море ему это не мешало, а вот по суше он не ходил, а прыгал… И каждый раз смеялся, когда видел меня, шутил, что теперь на Маркене стало двое хромых! Мы с ним ходили в море, ловили селедку… Бабушка ее жарила с картошкой…
Дождь усиливался. Мерный рокот льющейся воды за окном оттенял тишину пустующего отеля, придавая ей что-то особенно уютное. Александра присела в кресло, не сводя глаз с рассказчика. Тот про должал:
– Домик у бабушки был совсем маленький, всего две комнатки, такие же крохотные, как эта… – Эльк одним движением руки обвел стены. – Кухня и спальня. И дворик с носовой платок. Там росло всего одно дерево – старая вишня. Но она цвела каждую весну, и вишни были вкусные… Чтобы их не клевали птицы, Хромой Йонс мастерил вертушки из фольги, и мы прикручивали их к веткам с завязями. Вертушки крутились и сверкали, и птицы боялись подлетать…
Он внезапно сорвал с переносицы очки, сунул их в карман пальто и, прижав ладони к лицу, замолчал. Александра не двигалась. Она чувствовала, что с ее другом происходит что-то очень важное. Помолчав минуту, Эльк отнял ладони от лица и хрипло продолжал:
