— А про Мамаево побоище. Как Сергей… Сергий Радонежский пешком всех князей русских обошел, не ссориться уговаривал, а вместе выступить. Летопись пишет: братья! В бедах пособивы бывайте!.. Он остановился, и так чудно: «Бра-атья!» Голос задрожал, и как будто слезы…
— Это Сергий-то? Радонежский?
— Травушкин! Алексей Кириллыч. А я раньше знал, да как-то не думал. А Сергий дал Дмитрию двух монахов. Во-от были…
— Амбалы?
— Богатыри! И один потом, Пересвет, убил ихнего Челубея. И тот тоже был… крепкий из себя. Представляете, сколько воинов мог бы он уничтожить, если бы не этот монах, не Пересвет. Он, конечно, знал, на что идет. Они оба погибли.
— Оба, угу…
— Он говорит, в летописи по-разному. В одной, что остались лежать и тот и другой посреди поля. А в другой — вроде нашего Пересвета конь все же принес на себе к своим. Мертвого. Кому верить? Алексей Кириллыч говорит: в разные, ну, что ли, моменты своей жизни человек и верит по-разному: то одной, а то другой летописи… Смотря что у него на душе.
— Угу… ну, и когда этот ваш университет культуры начался?
— Летом еще. Осенью верней.
— Так и было? Он к тебе подошел и говорит: а хочешь, я тебе по истории?.. Послушай-ка, мой молодой друг, про Пересвета.
— Да почему? Просто я как-то шел на электричку, а он впереди. За спиной вроде неудобно, я и догнал. Стали что-то такое разговаривать. А тут дождь. Прямо ливень. Может, помните, это когда осенью, а с грозой — еще газета писала? В общем, я ему: вы меня извините, Алексей Кириллыч, надо мне бежать. Видите, какая туча? А у меня цемент раскрытый лежит, совсем выскочило — ну как схватится, пропадет… Это, помните, тот, что бульдозер мешки прорвал, а мы его в одну кучу?
— Ну… и?
— А как раз успел. Рулон толя размотал, прикрыл.
— Чуть-чуть не хватило, а ты с себя куртку…
Толик удивился:
— А вы откуда?
Эдик прищурился:
— Догадываюсь!
— Там как раз клинушек остался, я, и правда, курткой.
— А сам? — Эдик смотрел на него уже как исследователь.
— Да не сахарный. И потом ливень косой был.
— А Травушкин? Подсмотрел небось? Вернулся проверить?
— Да почему?
— Сам ему рассказал?
— Да зачем бы. Он же за мной побежал, только я скорей, а он капельку позже. А тут увидал, что я куртку, да пиджачок с себя — хлоп его рядом. А сам — ко мне под колонну. Так и простоял, пока ливень не кончился…
— Ты вот что, — сказал Эдик весело и вместе с тем строго. — Молодец! Ты слушай его, Травушкина, внимательно!
— А я и так внимательно.
— Когда у вас будет про Бородино, ты мне скажешь. Не забудешь? Тоже очень хочу еще раз…
— Обязательно позову, — закивал Толик радостно. — Алексей Кириллычу сказать?
— Не надо пока. Мы ему сюрприз.
— Значит, пока не буду.
— Ты молодец, что этот цемент накрыл, — похвалил Эдик. — Честное слово, молодец!
Как вы, конечно, догадались, Эдик очень твердо усвоил, что и в условиях НТР психологический фактор — дело далеко не последнее. И очень скоро ему представился случай доказать это многим — хотя бы в управлении у бетонщиков.
Тут у них как раз создалось такое положение, какое обычно получается при спешке, когда в одном месте хорошенько поднажмут, зато в другом недосмотрят. Выяснилось вдруг, что одной из бригад не совсем так растолковали задание, вышла путаница с чертежами, и бетонщики добавили в нее еще и кое-что от себя. И фундаменты по одной из осей вышли, прямо сказать, совсем никудышние. А на деньги за них в управлении очень рассчитывали. Удалось бы эти фундаменты, что называется, спихнуть, и у бетонщиков вышло бы приличное перевыполнение за месяц, и они крепко поправили бы дела и с квартальным планом, не говоря о том, что тут пошли бы тебе и премии, и талоны на «Жигули», и знамя…
Старик Травушкин только что появился на стройке после долгой болезни, и Всеславский совсем было собрался поехать к нему в УКС[2], чтобы объяснить положение, потолковать миром да постараться выцарапать на план пусть не все, но хоть какую-нибудь сумму посолидней. Однако Агафонов его отговорил. Эдик брался злосчастные эти фундаменты сдать все до единого и получить за них целиком.
— И как ты, любопытно, умудришься? — спросил Всеславский.
— Да, в общем, ничего оригинального, — скромно сказал Эдик. — Просто переставить бригады… Сейчас же посадить на эти фундаменты Чумакова, а на его участок бросить Кривулю. Бьем таким образом сразу двух зайцев: во-первых, Травушкин, не глядя, примет у Чумакова все, что тот предъявит, а во-вторых…
— Этого сукина сына Кривулю надо поганой метлой гнать из бригадиров, а ты ему хочешь на чужом поту — капитал…
— Как вы понимаете, это для нас не главное. Даже в какой-то мере издержки.
— И ты думаешь, мы тут действительно можем выгадать?
— И к бабке не ходи, и не гадай.
— А, думаешь, Анатоль Егорыч не упрется?
— Да ведь он-то как раз такой, что ради общего дела…
— Это так… а если раскусит? Травушкин? Тут мы сами себя, что называется…
— Ради общего блага и я готов. Пострадать.
Всеславский встал и прошелся по кабинету, постоял у окна. Из-за плеча сказал:
— В другое время я бы тебя за этот разговор… Но тут… Главное — для дела.
— И я о том.
