Начальник постоял еще, потом обернулся, спросил другим тоном:
— Хоккей-то вчера смотрел?
— В обязательном порядке.
— Вот, видишь. А я на братьев-поляков не понадеялся. Кто бы мог подумать — у шведов!
— Ну, я — на участок, — сказал Эдик.
— Так ты зачем приходил-то? Из головы вылетело.
И Эдик только сказал опять излюбленное свое:
— Вас понял.
Через полчаса он уже привел к фундаментам бригадира Толика-безотказного.
— Это все надо сдать. Должен тебе со всей ответственностью, что для той самой истории никакой роли не играет, что они у нас, прямо скажем, без знака качества… Этим я бы не стал шутить, ты меня, Егорыч, знаешь. Все они под землю уйдут, и в этом месте будет такой закоулок, что абсолютно все равно, десять сантиметров туда у него стенка или десять сантиметров сюда. А управление мы с тобою, брат, крепко выручим. Я тебе прямо: Алексей Кириллыч лежал в больнице. И кто тут работал, не знает. Что касается журнала… он тебе на слово поверит?
А Толик явно мучился:
— Да верил пока.
— Очень хорошо. Задачка ясна?
— Надо сперва поглядеть, что тут…
— Я тебе откровенно: кабак. Но положение в управлении почти безвыходное. То есть, с голоду не помрем, но премиальные потеряем, и не только это. За весь год начнут — по всем падежам. Ну, ты хоть и молодой бригадир, вообще-то, не первый год замужем, что тебе долго объяснять. Знаем только мы с тобой, потому я тебе откровенно… сдашь?
А Толик чуть не плачет и опять за свое: посмотреть надо!
Ходил от одной ямки к другой, глядел на фундаменты, морщился, как будто у него — зубы, моргал обиженно, трудно вздыхал.
— Ну почему я? Кто-то браку наделал, наворочал как попало… почему я?
— Я ведь тебе все карты, — опять начинал терпеливо объяснять Эдик. — Только ты это можешь сдать… Алексей Кириллыч в больнице.
— С сердцем у него, — соглашался Толик. — Сосуды…
— А ты был, что ли?
— Проведывал.
— Не говорил, что бетонишь?
— Как-то не пришлось… мы о другом.
— Ну, вот и хорошо, что разговора такого не было… можно на тебя надеяться? Сдашь?
Маялся Толик, маялся и выдавил наконец:
— Сдам.
— Это совершенно твердо?
Тот опять часто-часто заморгал и голову опустил рывком: сдам.
— Время пока есть, и то, что ни в какие ворота, ты, конечно, можешь поправить, — попробовал хоть слегка утешить его Агафонов. Но тут же посчитал нужным предупредить: — Только не увлекайся!
На этом Эдик счел свою миссию законченной.
— Что-то я не пойму, — спросил у него на следующий день Всеславский. — Или какая-то перестановка? Или Чумаков у нас так там и работал, на этих фундаментах?
— В отделении подготовки ковшей? Так и работал. На днях сдать обещал.
— Вот как? Признаться, не ожидал.
— Могу я сказать Чумакову, что в случае всех этих квартальных-премиальных один талон на «Жигули» будет у него?
— Попросил тебя?
— Как-то еще давно. На бригаду, мол, а мы сами решим, кому.
— Кто ж там у них, интересно, страдает?.. Один куркуль — Инагрудский. Но для него бы Анатоль Егорыч не стал…
— Так можно сказать?
— И даже с гарантией, если сдаст.
А назавтра утром Всеславский с утра вызвал Эдика и тихо, как будто даже с ласкою в голосе, спросил:
— Вы были у Чумакова? Сказали насчет талона?
И Эдик, знавший Всеславского очень хорошо, встал и взялся за ручку двери. А тот опять говорил, не разжимая зубов:
— Отправляйтесь туда немедленно!
Из кабинета Всеславского Эдик вылетел пулей.
Не знаю, может, ему действительно помогло то, что был он заядлый спортсмен. Иначе как можно объяснить, что в обморок он тогда все-таки не упал?
А было от чего.
В бригаде у Толика кипела горячая работа. Пахло талой землею и горьким дымом, работал компрессор, оглушительно били отбойные молотки. Все фундаменты до нижней отметки были откопаны, и многие почти до основания разбиты, а остальные зияли вырванными боками.
Эдик схватил Чумакова за локоть, заорал:
— Ты что наделал?!
И сам подался к бригадиру ухом, но тот удивленно спросил:
— Как «что»?
— Ты мне ваньку не валяй! Мы с тобой что договаривались? Что ты сдашь!
— Сдам.
— Когда, дурья башка, когда?! — Эдик все оглядывал то, что еще осталось от фундаментов. — Поправил, в крайнем случае, один. После другой. Зачем разломал все сразу!
— А мы с ребятами посоветовались…
— Они посоветовались!
— Решили это дело на поток. Сперва все разбить…
— Слушай! Ты мне не валяй! Мы как договаривались: Травушкин болел и ничего не знает…
— Ага, я ему не говорил, где работаю…
— Мы как договаривались: он тебе верит на слово?
— В том и дело…
— Он бы у тебя все это — за глаза!
— Ну, так потому я и стал разламывать…
И Эдик хватался за голову и поднимал руки:
— Г-где логика?!
Ему вдруг показалось, что дело тут вообще пахнет предательством.
— А кто тебе с чертежами разобраться помог? Кто?!
Толик виновато улыбался щербатым ртом:
— А никто. Я всю ночку просидел. Сам.
— Не Травушкин?
— Я его после больницы еще не видел.
— Ну, как же ты, дурья башка, до этого дошел?
Но этого Толик, видно, не слышал, упоминание о Травушкине вызвало у него тихую улыбку, которая плавала теперь в серых его глазах:
