Ради справедливости надо сказать, что этот метод Инагрудский в совершенстве освоил уже давно, но раньше пользовался им в основном бессознательно, зато теперь, подогретый обидою, довел свой немой протест до такого совершенства, что чаша терпения в бригаде у Чумакова переполнилась.
— Только и того, что чихает! — жаловались бригадиру бетонщики. — Но на план-то нам это не идет!
Тут надо сказать, что Петя Инагрудский не курил, берег здоровье, но табачком баловался — нюхал. Кто его знает, у кого он перенял себе такую привычку, однако на протяжении многих лет оставался ей верен беззаветно, и увлечению своему отдавался он истово — на то, как Петя нюхает табак, приходили смотреть не только из соседних бригад, но и из других управлений.
С утра он доставал из кисета и закладывал то в одну, то в другую ноздрю только маленькие понюшки, как будто всего лишь готовился к главному своему выступлению. Начиналось оно после обеда, когда все уже потихоньку приступали к работе. В это время Петя устраивался где-нибудь поудобней, доставал из кармана кожаный кисет и в предвкушении удовольствия громко крякал. Потом он брал щепотку побольше, запрокидывал голову, и тут раздавался такой глубокий нутряной звук, словно зелье свое втягивал Петя не в нос, но куда-то значительно глубже… Уже после окончания процедуры Инагрудский многозначительно констатировал, куда именно этот табак достает, но то, конечно, была неостроумная шутка, и приводить ее по вполне понятным причинам я не стану.
Итак, Петя с глухим гулом втягивал табак, потом гул этот прекращался, на несколько секунд наступала глубокая тишина, и вдруг ее взрывало такое громоподобное «апчхи!», что издалека звук этот запросто можно было перепутать с ударом копровой бабы.
Мужчина он громадного роста, Петя, весит далеко за сто двадцать, и теперь, когда он чихал больше десяти раз кряду, неведомая сила то вдруг складывала его пополам, а то резко вскидывала, и он при этом дрыгал ногами, крутил головой, трубно всхлипывал, мычал и легонько постанывал…
— Ежели бы к нему какую передачу придумать, а? — часто говаривал при этом старый плотник Иван Елисеич Бут. — Это бы сколько пользы! Горы можно свернуть!
Однако никакой такой передачи, которую можно было бы приспособить к Инагрудскому, никто в бригаде так и не придумал, некогда, а на общую выработку эти его телодвижения и действительно не оказывали ровным счетом никакого влияния… Петю решили проучить.
Толик-безотказный собрал однажды бригаду и, когда все уселись, объявил:
— За то, что мы с вами хорошо поработали на отделении подготовки ковшей, нашей бригаде выделили один талон на «Жигули»… Надо будет посмотреть, товарищи, кому его отдать. У кого предложения?
И Толик сел, а между бетонщиками пошел неторопливый разговор:
— Может, Перетятько возьмет! Возьмешь, Митя?
— Да ну!.. У меня таких денег… ты что, шутишь?
— Может, Иван Елисеич, ты возьмешь, ну, не жмись!
— А куда мне на ей? Рази токо на кладбище?
— Ты брось, брось, Иван Елисеич, ты сто лет еще…
— Скажи, что старуха не разрешит.
— Забоится, чтобы к молодым не начал ездить…
— Давайте, братцы, серьезно — другие люди просят, а тут, можно сказать, чуть не силком…
И Толик встал опять:
— Так что выходит? Так-таки никто и не хочет? Назад его отнести?
Тут Петя Инагрудский и поднял руку:
— Можно мне?
Толик разрешил:
— Давай, Свинухов, говори!
Придется, наконец, сказать, что красивая фамилия Инагрудский у Пети не настоящая. По паспорту был он Свинухов, и так его, пожалуй, до сих пор бы и звали, если бы не одно обстоятельство: несколько лет назад Пете щедро улыбнулась судьба — он получил медаль… Что делать? Бывает!
Это еще в самом начале стройки, руководство было тогда неопытное, а разнарядку сверху прислали жесткую. Бились-бились кадровики, искали, искали, отобрали, наконец, самых достойных, и все были люди как люди, но на одну медаль (по тем данным, которые были нужны) кандидатуры, кроме Петиной, так и не находилось, и тогда решили наградить Свинухова — не пропадать же добру!
Мужик он, вообще-то, был невредный, Петя, одна беда — работать и тогда не любил. Но медаль себе на пиджак нацепил без долгих, надо сказать, сомнений, пришел с ней в управление на вечер, и, когда увидели его ребята, Митя Перетятько стал в позу и громко продекламировал:
Всем это, конечно, очень понравилось, и долго потом каждый, кто хоть немного знал Петю, встречая его, поднимал руку и приветствовал этой фразой: «И на груди его могучей!..»
И сперва Петю стали звать. «И на груди», а затем уже переделали это в фамилию: Инагрудский.
Во всяком случае, все совершенно справедливо считали, что для человека заслуженного она подходила чуточку больше, нежели его настоящая…
Встал теперь Петя, обмахнул пот со лба и говорит:
— Конечно, я понимаю… Если кто другой хочет себе взять, то ясное дело. Вдруг кому нужнее или еще что…
И замолчал, и трудно вздохнул.
— Это ты насчет чего? — спросил Толик.
— Да за «Жигули»…
— За тем и собрались. Ты что предлагаешь-то?
Петя еле слышно произнес:
