Все это, по глубокому убеждению Француза, значило только одно: Всевышний на понятном нам языке требует от горожан изменить их преступное поведение, но горожане не слышат. А хасиды, ухо общины, сердце общины, вместо того, чтобы указать глухим на гремящий громкоговоритель, продолжают как ни в чем ни бывало читать за рюмкой водки послания рава из Камня, скандировать с пятилетними детьми псалмы и раздавать им конфеты. Долго крепился Француз, долго молчал и дулся, уверенный, как многие интровертные люди, что окружающие знают и понимают, о чем он думает, потому что мысли такой интенсивности, мысли, которые гораздо реальнее этой вшивой реальности, выше домов, толще древних оливковых стволов и величественнее закатных облаков, не могут быть не видны окружающим. А смерти все множились. А хасиды все не менялись. Француз несколько раз тихим голосом, как бы подталкивая, заговаривал с Мишей, запиравшим синагогу, но Миша отвечал механически-недоуменно: мы делаем то, что велит рав, а раву наше положение хорошо известно, что если бы не псалмы, которые читают дети, нас бы давно всех вообще убили.
— Но Рамбам, Рамбам черным по белому пишет, — кричал Француз уже при всех, на исходе Субботы, — что если на общину обрушивается несчастье за несчастьем, раввин должен вынести на улицу свиток Торы и объявить общественный пост, а люди должны надеть на себя мешки, раскаяться и возопить к Господу! — на что все смущенно опускали глаза. Кто-то с кривой улыбочкой посоветовал Французу обратиться непосредственно к главному городскому раввину. Хорош бы он был!
Только Ави, редко теперь бывавший в синагоге и оказавшийся там на исходе Субботы, тронул Француза за плечо и тихо сказал:
— Приходи завтра в девять к банку. Поговорим.
Француз не понял и не спросил, зачем ему приходить к банку, но почему-то сразу успокоился и замолчал. На следующий вечер в девять он стоял спиной к банку, возле доски объявлений с огромным полуоторванным сообщением о начале записи детей в детские сады, удивленно глядя на переходивших дорогу Дани и Ави. Это была неожиданная пара. Еще больше он удивился, когда пара, сделав ему знак, повернулась и пошла, а он — за ними, в сторону незаселенных домов. Они зашли в темное парадное, поднялись по нежилой, с остывшим запахом краски лестнице. Ави толкнул дверь квартиры. Внутри было пусто, светло и гулко.
— Здесь, у окна, — сказал ему Ави, — мы поставим шкаф для свитков. А тут будет бима.
— Люстру, — Дани указал пальцем на голую лампочку, — надо купить большую лампочку и люстру. Я вешал люстры.
— Купим другую лампочку, а ты повесишь люстру.
— Что вы собираетесь здесь делать? — спросил Француз.
— Мы будем здесь молиться. Там больше нельзя молиться. Та синагога полна мертвых молитв. Незачем называться хасидом, если ты молишься в той синагоге. Вчера ты говорил правду. И что, хоть один был готов тебя выслушать? Настоящие хасиды должны начать на чистом месте.
Француз не нашел слов. Он просто протянул правую руку Дани, а левую — Ави. Этому жесту его научили в Нью-Йорке. Ави и Дани, не отпуская рук Француза, переглянулись и тоже взялись за руки. Так они стояли под лампочкой, улыбаясь и держась за руки. Дани чуть слышно загудел, потом громче, обозначились слова, и трое запели, качаясь в такт, двинулись, медленно, а потом быстрее и быстрее, закружились, гулко застучали ногами. Через минуту из единственного в черном доме желтого окна неслись топот и крики:
— Не тужите, хлопцы, что же с нами будет. Мы поедем на Камчатку — там и водка будет. Не тужите, хлопцы. Что же с нами будет. Мы поедем на Камчатку — там и водка будет. Не тужите, хлопцы. Что же с нами будет. Мы поедем на Камчатку — там и водка будет!
Участок подержанных и разбитых машин возле Нес-Ционы похож на гигантскую застывшую автокатастрофу, в которой сотни машин не только врезались друг в друга, но, взлетев, попадали друг на друга с неба.
Ворота участка широко распахнуты: заходи, смотри. В глубине, под навесом, откинувшись на спинки белых пластиковых стульев и заложив руки за головы, сидят двое мужчин. В воздухе между ними, как огромный математический знак бесконечности, парит двойной зевок.
— Заходи.
Под ногой хрустят пересыпанные землей и битым стеклом автомобильные кишки.
Бетономешалка острым, как у тираннозавра, хвостом проткнула капот фургона. На платформе от грузовика, на подушке из циклопических шин, лежит перевернутый микроавтобус. На нем, свесив наружу обрывок разбитого в белую крошку лобового стекла, криво сидит фольксваген. Он упал бы, не оплети его дерево. Таких бутербродов — сотни. Мотороллеры белогрудой стайкой. На груди переднего черным мелом написано: „Без ключей“. Из слепых бронированных камер построены башни.
