Утренний чай пили вприкуску: сахару тоже оставалась самая малость.
Альфред Степанович снял с крючков двух судаков и сазанчика и вытащил из воды переметы.
— Эта рыба не для еды. Судаки мне и вахтеру: привык старый плут с нашего брата ясак брать. А сазан, Толя, тебе. Вот мы все и не с пустыми руками будем.
Потом Альфред Степанович принялся мыть «Лебедушку»; Леонид Петрович налил оба термоса кипятком и стал готовить к погрузке имущество, велев Анатолию драить песком всю засаленную и закопченную посуду. Оставили лишь одно ведро, в котором сварили картофельный суп с Анатолиевой тушенкой. За обедом доели весь хлеб.
— Глад и мор надвинулись на сей благодатный уголок, — с мрачным видом сказал Альфред Степанович, собирая со стола посуду. — Даже осы отныне презрели его и покинули. Надо спасаться и нам в поспешном отсюда бегстве. К тому же грозой пахнет.
Неподвижный с утра воздух над берегом и протокой с каждым часом тяжелел и напитывался зноем. Сначала не замечаемая за делами духота после обеда стала столь гнетущей, что все живое кругом замерло и затаилось. Работалось вяло, но все же к четырем часам моторка была загружена и готова к отплытию; только рыба еще оставалась в воде на куканах.
И в это время густой воздух как бы сотрясся раз, другой, и над свернутым лагерем пронесся бешеный знойный шквал. Протока, все эти дни будто покорно ожидавшая чего-то, вспенилась и мелкими быстрыми волнами с угрожающим шипением ударилась о берега. Лягушата поскакали от воды; ужи покинули свои засады под корягами и уползали в заросли бурьяна. Деревья на острове наклонились, вытянули ветви по ветру и посерели оттого, что их листья вывернулись наизнанку. Пролетели взъерошенные вороны. По берегу пробежал, вбирая в свое кружение всякий мусор, песчаный смерч и разбился об яр. Альфред Степанович стремглав бросился к «Лебедушке», которую ветром и напором воды прибило бортом к берегу, накренило и грозило перевернуть.
Но яростный шквал быстро пролетел и затих где-то над яром. Снова стало безмятежно покойно и паляще солнечно.
— Эй, Леонид Петрович! — крикнул Альфред Степанович, оттолкнув корму моторки от берега. — Сом-то ваш кверху брюхом всплыл.
— Не беда, — вяло протянул Бутурлин, протирая запорошенные вихрем глаза. — А не выкупаться ли напоследок?
— Отчего ж, — согласился учитель. — Время еще есть. — Он вскарабкался на корму «Лебедушки» и, оттолкнувшись своими мускулистыми ногами, нырнул.
На исходе седьмого часа вечера «Лебедушка» отошла от берега.
Чувство поэтической грусти охватило всех участников закончившейся рыбалки, когда кусочек берега с ровной площадкой, где стояла палатка, стал уменьшаться и уходить все дальше и дальше назад.
— Хорошо недельку прожили! — стараясь перекричать стук мотора, воскликнул Альфред Степанович. Он сказал что-то еще, но его не расслышали. И тогда, словно из вежливости, мотор заглох.
Чуть ли не два часа возился с ним Альфред Степанович, пока отладил зажигание и карбюратор.
Когда стали, наконец, приближаться к Собачьей Дыре, снова зашквалило, и уже всерьез: порывы ветра, усиливаясь, следовали один за другим. Из-за кручи яра, как клочья паровозного дыма, вылетали рваные облака и стремительно проносились над протокой. Над этими облаками вставала иссиня-черная туча. За четверть часа она закрыла все небо. Стало темно, Альфред Степанович с тревогой посматривал кругом. Но все же крикнул:
— Только вперед!
Полыхнула первая молния, и тут же ударил резкий и могучий раскат грома. Темнота сгустилась еще больше, и в этой густеющей тьме все чаще и чаще начали сверкать молнии. Хлынул такой ливень, что стало темно, как ночью. Альфред Степанович подвел было «Лебедушку» под защиту яра, но, ослепленный вспышкой молнии, чуть не врезался в челенья неизвестно откуда взявшегося в протоке плота.
Еле успев развернуть моторку, он зло прокричал срывающимся голосом:
— Докупались… Гляди в оба!.. На берег выбрасываюсь. — Он направил лодку на желтый огонь, отбрасывающий на черную воду волнистую золотую дорожку, ясно видимую даже в дожде. На берегу горел костер. Альфред Степанович заглушил мотор, и «Лебедушка», ширкнув носом по песку, замерла.
Костер пылал на уступе яра, но, чтобы добраться до него, пришлось карабкаться по раскисшему глинистому обрыву. Бутурлин поскользнулся, упал, испачкавшись в глине, и добрался до костра в таком виде, что на него было жалко смотреть.
— Хорошо, что дождь, — зло сказал он, раздеваясь донага. — Смоет.
Две большущие коряги были положены одна на другую, между ними весело горели дрова; верхняя коряга укрывала пламя от дождя. В нескольких шагах от костра стояла небольшая палатка. Маленькое становище ютилось на площадке, образованной выступом яра. Людей у костра не было.
— Эй, хозяева, разрешите у вашего очага грозу переждать? — крикнул Альфред Степанович.
— Пожалуйста, — ответил из палатки девичий голос.
Сверкнула молния, и тут же прогремел гром.
— Да не дрожи ты… — послышался мужской голос из палатки, но шум хлынувшего с новой силой дождя заглушил его.
