«Помню, как в апреле 86-го года я сидела на вечере В. Непомнящего и получила записку от Жени Березиной[260] о том, что сегодня в газете статья об отце, — вспоминает Наталья Трауберг. — А я еще утром, идя по Тверской, увидела на стенде эту мерзейшую статью в газете „Труд“. Я стала копаться в сумочке и нашла записку, написанную отцом Александром зеленым карандашом еще лет десять назад. Там написано: „Не бойся, червь Иаков, малодушный Израиль. Я Господь Бог твой, держу тебя за правую руку и говорю, не бойся, Я помогаю тебе“ (Ис. 41: 14). А на другой стороне: „И до старости вашей Я тот же буду, и до седины вашей Я буду водить вас и укреплять вас“. Я вынула эту записку и послала Жене, потому что она написана прямо к этому случаю»[261].
«Я играл концерт в одном закрытом институте и был поражен, увидев на стенде „Происки империализма“ рядом с карикатурами на толстых буржуев и империалистов в котелках и с бомбами в руках статью „Крест на совести“. Она была увеличена фотоспособом метр на метр!» — вспоминает Олег Степурко.
«Обычно такие публикации были прелюдией к аресту, — рассказывает Владимир Илюшенко. — Прочтя статью, я дал отцу телеграмму и поехал в Семхоз. Хотелось как-то подбодрить его. Вопреки ожиданиям, он не был не только подавлен, но даже сколько-нибудь расстроен. Он был, как всегда, бодр, деятелен и абсолютно спокоен. Настроение у него было хорошим (у меня — гораздо хуже). Тогда я еще раз убедился, насколько он полагается на волю Божию, насколько он свободен от суда земного. Он даже не хотел говорить об этой статье, отделался двумя словами и заговорил о другом».
Таким образом, в самом начале смены общественных парадигм на заре «Перестройки» в СССР официозная газета «Труд», выходившая тиражом 17 миллионов экземпляров, громогласно выступила с обвинениями отца Александра в организации религиозных кружков, нелегальном распространении магнитофонных записей лекций и участии в организации подготовки подпольных священников. Предполагалось, очевидно, что эта публикация станет последним аккордом перед арестом опального священника, но случилось так, что она стала последним открытым выступлением КГБ против батюшки (сомнений в том, какая организация стоит за именем Н. Домбковского, ни у кого из прихожан Новой Деревни не возникло), поскольку атмосфера в стране в это время уже начинала стремительно меняться. Несмотря на то, что допросы отца Александра длились вплоть до начала сентября 1986 года, ареста не последовало. «Однажды прямо с Лубянки он пришел ко мне, однако не усталый, не измученный, а полный кипящей энергии, бодрый и даже довольный тем, как он провел „беседу“, — продолжает Владимир Илюшенко. — Он не уклонялся от разговоров с ними. Он пользовался случаем, чтобы даже этих людей наставить на путь добра, и они это чувствовали. Они читали его книги. По некоторым беглым деталям я понял, что он вызывал у них не просто уважение, но даже некий пиетет. Им как бы хотелось оправдаться перед ним». В конце концов чекисты вынуждены были принять предложенную батюшкой версию «покаяния», которое в виде письма в редакцию было опубликовано 21 сентября 1986 года в той же газете «Труд»:
«Сознаю, что, сам того не желая, допустил нарушения законодательства о культах. Так, некоторые мои незавершенные рукописи и магнитозаписи вышли из-под моего контроля и получили хождение. Мое общение с прихожанами храма, вопреки моим намерениям, привело к прискорбным для меня фактам. Некоторые из моих прихожан оказались виновными в противообщественных поступках или на грани нарушения закона. Считаю, что несу за них определенную моральную ответственность. Кроме того, публикация моих богословских работ в западном католическом издательстве „Жизнь с богом“ была использована западной прессой для причисления меня к „оппозиционерам“. В настоящее время я более строго взвешиваю мои действия».
Как всегда, батюшка «принял огонь на себя», взвалив на свои плечи то, в чем Комитет госбезопасности обвинял его прихожан. Ни малейших пагубных последствий для паствы отца Александра и его дальнейшей деятельности это письмо не имело.
Из рассказа Валентины Кузнецовой: «В то время, когда в газете „Труд“ появилась мерзопакостная и стопроцентно лживая статейка под названием „Крест на совести“ и отца Александра через день таскали в КГБ, так что мы с ужасом ждали его ареста, вдруг наступило молчание… Как его понять? Затишье перед бурей?
И вот однажды отец Александр мне говорит:
— Знаете, кажется, что-то изменилось, ветер подул в другую сторону. Со мной N поздоровался.
А было это так: отец Александр приехал по делам в Патриархию, открыл одну дверь, увидел, что там какое-то собрание, и дверь закрыл. Но вдруг из дверей выскакивает этот самый N и сердечно с ним здоровается.
— А вы с ним знакомы? — спрашиваю я.
— А как же! Мы с ним друзьями были.
— И он перестал с вами здороваться?
