У венесуэльского священника, отца Карлоса Торреса, внезапно было обнаружено тяжелое онкологическое заболевание, причем, по мнению врачей, уже на неизлечимой стадии. В горе он обратился к отцу Александру Меню, моля его заступиться перед Господом и вымолить для него исцеление. И исцеление наступило, поразив врачей, которые записали в его историю болезни краткое заключение: «полное выздоровление». «А почему вы обратились именно к отцу Александру Меню? — спрашивает интервьюирующий отца Карлоса итальянский журналист. — И что вы знали о нем, будучи католическим священником и латиноамериканцем, таким, казалось бы, далеким от него во всех отношениях?» «Я знал, что он — мученик за Христа, — отвечает отец Карлос. — Его убили за его христианскую веру. Всю свою жизнь он был свидетелем. Он свидетельствовал о Боге в мире, где была провозглашена ненависть к Богу. Он жил, зная, что каждый день может стать последним днем жизни. Я считаю его святым, и к нему я обратился, моля о заступничестве. Я не имел счастья знать его при жизни, но прочитал о нем всё, что было написано на доступных мне языках. Мне кажется, что он стал как бы символом, надеждой той „катакомбной“ Церкви, Церкви мучеников, которая в девяностые годы вновь получила возможность свободно молиться; и мне кажется также, что фактически он стал духовным главой Русской Православной церкви. После 70 лет атеистического коммунизма он первым по-настоящему заговорил о Боге, о Христе. За это его и ненавидели все его прежние враги; за это и убили»[371].
«Из всех живших на Земле в наше время людей Христос с наибольшей полнотой отобразился в отце Александре», — убежден Владимир Илюшенко. На одной из панихид на месте гибели отца Александра Меня его ближайший друг и последователь протоиерей Александр Борисов сказал о том, что есть святые, уже прославленные Церковью, а есть еще не прославленные, к которым и относится отец Александр Мень.
Апостольская миссия, принятая отцом Александром, намного превзошла по длительности его краткую жизнь. Его проповедь, огненное слово о живом Христе обращены не только к современникам, но и к будущим поколениям. «Есть люди, которые наполняют историю светлым духом творчества, — убежден протоиерей Владимир Архипов. — Они видят свое призвание в познании и открытии красоты и мудрости сотворенного мира, в верности высшему приоритету — ценности человеческой личности. И хотя они не определяют политику и экономику, но являются истинными творцами истории. <…> Отец Александр вошел в это малое число избранных, которые и определяли дух времени».
Несмотря на крайне сложный период, в который вступила наша страна в «постперестроечное» время, отец Александр считал, что Господь сохранит нас от наихудших сценариев развития ситуации. Незадолго до смерти он сказал следующее: «Сегодня, когда напряженность в обществе достигла точки почти критической, я не хотел бы давать людям никаких поводов полагать, что у меня есть иллюзии, — я человек без иллюзий, — но я верю, что Промысел Божий не даст нам погибнуть, и всех, у кого есть искра Божия в сердце, я призываю к тому, чтобы твердо стоять и не поддаваться ужасу и панике: мы пройдем через все эти полосы в конце концов». Прошедшие после смерти отца Александра десятилетия показали, что он был прав, и хотя политическая и общественная ситуация в стране и в мире остается крайне неспокойной, его слова снова и снова дают нам надежду. Основа этой надежды — духовное возрождение нашей страны. «Без духа, без веры, без корневого нравственного стержня развитие человечества обречено. Таково мое убеждение. Оно не просто догматическое, а результат внимательного наблюдения над тем, что происходит в нашей стране, что происходит в мире, к чему мы идем сегодня», — сказал отец Александр на своем выступлении в Бергамо. Даже будучи человеком, далеким от политики, своей проповедью он внес огромный вклад в крушение тоталитарного режима и начало демократических перемен в нашей стране.
«У меня на столе книжка „Смертию смерть поправ“, — рассказывает Зинаида Миркина. — На обложке — портрет Александра Владимировича. Одна улыбка. Во всё лицо. Во всю душу. <…> Посмотришь — и толчок в сердце: боль, радость, любовь — вместе. Это улыбка совершенно живого человека. Отважившегося быть живым в любой обстановке — в лапах Кощея или когда вокруг так смердит, что и дышать, кажется, нечем. Улыбка эта как свидетельство, что есть что-то большее, чем все Кощеи, что над всем этим самодовольством тьмы можно так полно рассмеяться. Есть такие духовные просторы, куда всей тяжести земной вход заказан. Она кончается, исчерпывается, а они — просторы эти — бесконечны. Отсвет бесконечности — вот что в этой улыбке…»
