Близким Александру по духу был и третий молодой человек, прислуживавший в церкви Иоанна Предтечи в те годы и также впоследствии ставший приходским священником — Сергей Хохлов. После воскресной службы друзья часто собирались у него дома для общения.
Ранней весной 1954 года Александр познакомился со своей будущей женой — Натальей Григоренко.
«Мы учились на разных факультетах в одном институте: я на товароведческом, а он на охотоведческом, — вспоминает Наталья Федоровна Григоренко. — И у них были одни мальчики, а у нас почти одни девочки. Институт был в Балашихе, и прямо за зданием института шла дорога на Москву. Можно было пройти через лесок на станцию и доехать до Москвы на электричке, но мы обычно выходили на дорогу и голосовали, тогда было принято ездить автостопом. Нас довозили до метро, так было и быстрее, и веселее. И вот как-то мы, девочки с товароведческого, стояли кучкой, а мальчишки другой кучкой неподалеку. Остановилась машина, мы влезли в крытый кузов, и за нами мальчишки попрыгали туда же. Ну и будущий отец Александр, а тогда Алик, подошел к нам с подругой и говорит: „Девочки, вот вам билеты, у нас будет вечер охотоведческий, приходите!“ Так мы и познакомились.
Он очень чудил тогда. Никто не ходил в сапогах. А он ходил в сапогах и в галифе. В шляпе и с полевой сумкой через плечо. А потом еще и бороду к этому отрастил, что по тем временам было очень экзотично. Меня это не пугало, но ребята из нашей группы говорили мне: „Чего ты с ним встречаешься? Смотри, какой он чудак“. А он с этой полевой сумкой не расставался, у него там была Библия, и он ее за собой таскал и читал везде. Его даже прозвали в институте — „Мень сумчатый“. А еще на вечеринках, если ему там надоедало, он залезал под стол, клал под голову свою полевую сумку и спал. Он меня предупредил, что он верующий, сказал, что „в планах у меня стать священником“. Я ему сказала: „Если ты этого хочешь, то давай“».
Как вспоминает прихожанин новодеревенского храма Михаил Завалов, отец Александр рассказывал ему о том, что с юных лет очень ответственно относился к режиму: «В молодости, — говорил он, — я в любой компании, что бы интересное там ни происходило, в какой-то момент говорил: „Ну, я пошел“. Иногда я казался из-за этого монстром. Но — только благодаря этому мог многое совершить. Впрочем, был и у меня один день в неделю — для лирики, когда я ложился во сколько угодно. Это когда я ухаживал за своей будущей женой».
Семья Натальи переехала в Подмосковье с Украины перед самой войной. Ее отец стал работать агрономом в совхозе недалеко от станции Хотьково Ярославской железной дороги, где они и обосновались, мать пела в одном из московских церковных хоров. Наталья, как и все ее подруги, была тогда неверующей. Воспитание и семейный уклад Александра и Натальи были совершенно различными, но их объединила любовь. Александр увидел в Наталье верность, трудолюбие и житейскую мудрость. Он понял, что такая женщина будет хорошей матерью его детям и заботливой хозяйкой дома. В спутнице жизни он не искал помощницы в своих трудах. С глубокими религиозно-философскими вопросами бытия, творческими поисками и служением он привык разбираться самостоятельно.
Александр был убежден в том, что в момент влюбленности любой человек переживает состояние вечности, переживает встречу с Богом.
Вот как впоследствии отец Александр говорил о любви новобрачным, которых он венчал: «…Только одно важно — найти и вырастить любовь. Любовь появится у вас примерно месяцев через 16 после совместной жизни. Признак будет: спокойно, без напряжения молчите вместе. Без смущения. Просто спокойно молчите. Это значит — уже есть любовь. Любовь — это когда дышишь другим человеком, как воздухом, и даже иногда этого не замечаешь. Но когда этот воздух отнимается, ты начинаешь задыхаться. На свете нет ничего из земных вещей более стоящего, чем любовь. Все остальное — пыль дорожная…»
В жизнь Александра вошла любовь, и полнота его жизни была ощутима для всех окружающих. Наступил период расцвета. Свое настроение того периода он формулировал так: не будет цветов, не будет и плодов. На это светлое настроение накладывалось и ожидание перемен к лучшему в стране, витавшее в воздухе после смерти Сталина.
«Осень обрушила на нас новость, — вспоминает Валентина Бибикова. — Институт расформировывали. Хрущеву подсказали бредовую идею отправлять институты на периферию, так как учиться надо якобы там, где будешь работать, а не там, где хорошо учат. От блестящего профессорско-преподавательского состава (который, естественно, работал не только в МПМИ, был обременен семьями и квартирами и ехать никуда не собирался), от библиотек, музеев, коллекций, учебных баз, наконец, традиций охотоведов отправляли в Иркутский сельскохозяйственный институт, где было охотоведческое отделение; другие факультеты — в другие города. Нельзя сказать, что мы запаниковали. Сибирь! Тайга! Байкал! Охота! Едем!»
