Отец Джо взял меня за руку. Обычно от его мягкой ладони исходило тепло. Теперь же она была холодной. А это что — едва заметная дрожь?
Бэш, то ли из не по годам развитого чувства приличия, но скорее всего из любопытства, свойственного мальчику семи лет, подошел к окну и засмотрелся на судоходный Солент.
Я должен был задать один вопрос. Опасаясь, что отец Джо сочтет дело чересчур мирским и безбожным, я заговорил едва слышно — так, что старик, вслушиваясь, чуть подался вперед.
— Отец Джо, а вас не беспокоит мысль, что там… может не оказаться ничего?
— Хороший вопрос.
Здоровый глаз вгляделся в мое лицо, мертвый же уставился в безнадежно далекий горизонт.
— Нет, дорогой мой, это меня не беспокоит. Может, я немного боюсь, да. Но мы ведь всегда боимся, правда? Когда нам приходится открыть дверь, о которой мы всегда знали… но которую еще ни разу не открывали.
— Вот уж вам, отец Джо, бояться в самом деле нечего. После той жизни, которую вы вели…
— Нет, дорогой мой, я имел в виду немного другое… Хотя я в самом деле грешил и зачастую оступался. Я имел в виду боязнь того необъятного, что сокрыто за дверью. Господа любви — бесконечного и вечного. Разве могу я оказаться достойным такого?
Да, в самом деле дрожь. Едва заметная, но дрожь.
Отец Джо сжал мою руку чуть сильнее.
— Мы ведь ничто, дорогой мой, перед совершенством ожидающего нас, правда? Со смертью все мы становимся ничтожествами.
Брат Джон вернулся с вином для меня — с тем, что оставалось в бутылке. Отец Джо тут же воспрянул духом. Он уже расправился с первым бокалом; больше ему не полагалось, иначе ко времени обеда на него нападет сонливость. Но едва только брат Джон удалился, он прямо-таки подпрыгнул в кресле, радуясь возможности заполучить еще бокал.
И вот в этот обычный для Англии туманный зимний день с его серым сумраком, незаметно просачивавшимся через окно, мы сидели и отпивали из бокалов с таким видом, как будто находились где-нибудь в пабе, выпив одну кружку залпом, а вторую неспешно потягивая. Довольно незамысловатое удовольствие — и одно из самых больших, — которое я разделял с бесчисленным количеством друзей, но никогда с самым дорогим другом.
Вино было не первый сорт — в Квэре не занимались виноделием и не держали погреб — к тому же не в моих привычках было пить по утрам красное, однако его аромат и вкус были такими же превосходными, как аромат и вкус лучших вин, какие я когда-либо пробовал. Я перестал отводить глаза от несчастного омертвевшего глаза отца Джо и теперь смотрел в его здоровый глаз, все так же часто моргавший и все такой же живой. Пока довольный отец Джо прихлебывал из своего «незаконного» бокала, мне вспомнились те пасхальные выходные, случившиеся полвека назад, когда отец Джо с восторженным, истинно эпикурейским блеском в глазах живописал роскошный пир, который французские повара готовили к пасхальному воскресенью…
«Ну и, разумеется, будет вино!»
Если моя вера в Бога и все такое время от времени и колебалась, она целиком и полностью вернулась ко мне в то утро: я понял, что за невероятная штука этот процесс ферментации. Из разложения рождалось удовольствие, причем такое, что о разложении не могло быть и речи. Удовольствие всего на несколько минут, зато каких!
О смерти мы больше не говорили. Отец Джо поделился со мной местными новостями, рассказал про монахов, которых мы оба знали — он отзывался о них все так же насмешливо, — про нового аббата, энергичного человека, который уже взялся наводить в монастыре порядок, распорядился посадить новые деревья взамен повалившихся, делал все, чтобы привлечь новых послушников, беспокоился о будущем аббатства. Я рассказал отцу Джо о своей работе, которой в то время было полно, но среди которой все же было несколько самых лучших моих проектов. Отец Джо смеялся над тем, что не в состоянии был постичь, к примеру, над действиями в зоне защиты, которые отрабатывал помешанный на баскетболе Ник, или желанием пятилетней Люси ходить с проколотыми ушами. Потом к нашей беседе присоединился и Бэш, без умолку болтая на еще более животрепещущие нью-йоркские темы, которые выходили далеко за пределы лингвистического радара отца Джо, но радовали его безмерно, о чем бы ни были.
И вот мы сидели так в первый и последний раз — дед, отец и сын — сидели, пока не кончилось вино, а веко здорового глаза отца Джо не потяжелело.