Зазвонил колокол: «Ангел Господень», конец полуденной молитвы и напоминание всем, гостям и общине, о том, что пора собираться к обеду. Колокольный звон с противоположной стороны монастыря звучал приглушенно. Фигуры в черном наверняка уже выходили из церкви, шагая колонной по двое: старые прихрамывали, стараясь поспеть, молодые из уважения замедляли шаг. Вот они уже вышли и шли вдоль притихшей обители в направлении трапезной. Уже больше семидесяти лет отец Джо каждый день совершал это короткое путешествие от молитвы к еде — двум из насущных потребностей, весьма немногочисленных, которые составляли всю его жизнь. Он больше никогда уже не пройдет даже эти несколько ярдов. Но ничто не замедляло спокойный ритм жизни монастыря, в котором все шло своим чередом.
Я встал. Отец Джо привлек Бэша к себе и дрожащим большим пальцем мелко перекрестил его лоб. Я опустился на колени, чтобы отцу Джо не пришлось тянуться ко мне для того же. Он был очень слаб — мне по лбу словно провели пером Я обнял старика и долго-долго не отпускал.
Бесшумно вошел брат Джон — проводить нас в трапезную.
Пора было уходить.
Отец Джо поднял голову, глядя мне в лицо, — он едва заметно дрожал от усилия. Даже его незрячий глаз, казалось, наполнился влагой. У меня самого уже навернулись слезы — я видел отца Джо как будто под водой, он словно растворялся в глубинах.
Лицо отца Джо покрылось сетью морщин — он в последний раз едва заметно улыбнулся.
— Прощай, Тони, дорогой мой.
— Прощайте, отец Джо.
Я иду по унылым викторианским улицам в унылый викторианский день.
Вокруг суетятся, прихрамывают, бредут вперевалку, жалуются друг другу унылые пенсионеры и пенсионерки в практичных, без изысков вязаных жакетах и кепи.
Я решил пройти к могиле отца Джо по тропинке вдоль берега. Крюк приличный, но зато не увижу всей этой жути — коттеджиков «Тихая гавань», «Ракитник», «Уютное гнездышко», — которая все еще обитаема, невзирая на сто лет беспощадного осмеяния, и даже приросла целым поколением новых домиков, таких же уродливых. Затем тропинка бежит вдоль моря к западу от городка под названием Райд и приводит к руинам старого Квэра.
По правде говоря, хоть меня и влечет к его могиле, я вполне отдаю себе отчет в том, как восприму встречу с ним. Так что чем дольше будет мой путь, тем лучше.
Полгода прошло, но мне по-прежнему горько — как будто рана обнажена до кости. В самых неподходящих местах — на приеме у стоматолога, в ресторане, на летучке, в уборной — меня вдруг сотрясают рыдания. В местах общественных приходится извиняться или притворяться, что поперхнулся. Однажды — дело было в Лос-Анджелесе — один тип даже пытался похлопать мне по спине. Но не мог же я сказать ему, что со мной все в порядке, что это скорбь попала мне не в то горло.
Любопытная деталь — в церкви ничего подобного со мной не случается.
Так вот, той весной не могло быть и речи о том, чтобы побыть в Квэре еще чуть-чуть. Бэшу пора было в школу, Карле — на работу, да и самолет наш отлетал следующим утром. Казалось бы, я мог остаться в монастыре и подольше. Но к тому времени я был мужем и отцом.
Перед уходом я попросил всех, кого только знал — брата Джона, смотрителя гостевого дома, привратника, — дать мне знать, если отцу Джо станет хуже. Или когда ему станет хуже. Я мог бы в два счета домчаться в аэропорт и через несколько часов уже быть в Квэре. Я оставил все свои телефонные номера.
Вернувшись в Нью-Йорк, я закрутился в водовороте дел. С Роном Шелтоном мы снимали фильм; кинокомпания «Уорнер Бразерс» дала нам «зеленый свет», который, однако, стал быстро сменяться на «желтый» — кинокомпания начала разваливаться. В то же время я задумал статью о последнем вояже пирата восемнадцатого века, для написания которой необходимо было уйти в трехнедельное плавание от Нассау до Ямайки через Гаити и Кубу на самом утлом суденышке, какое только можно было найти. Так что я занялся приготовлениями.
Не получая никаких известий, в начале апреля я сам позвонил в Квэр и убедился, что все в порядке. Джо держался. Он и не думал позволить такой мелочи, как смерть, помешать празднованию его семидесятилетнего пребывания в монашестве, которое намечалось на пасхальный вторник, 14-го апреля 1998-го года. Он выкарабкается. Пасха всегда была для отца Джо счастливым временем, так что к Пасхе он обязательно поправится.
Неужели я становлюсь свидетелем чуда? Неужели отец Джо и в третий раз загнал старую соперницу в угол? А что, очень даже может быть! Ведь до сих пор он отлично расправлялся с кучей других болячек.
Я отчалил, отправившись в свое «пиратское» путешествие на посудине столь древней, что у капитана не было даже телефона. Я был отрезан от внешнего мира на несколько недель; в тех же пустынных местах, куда мы изредка прибивались, телефоны если и были, то не работали. Из Сантьяго-де-Куба можно было дозвониться в Испанию и Польшу, но не более того.