— Да, Джеки смешон до умопомрачения, но вот счастлив ли он? Или — что гораздо ближе к теме — много ли в нем осталось чистого? В сравнении с тем временем, когда он был молод и готовился стать раввином? Вот уж не знаю. Помог бы он теперь двум молодым парням перебраться в Америку?
— Ты хочешь сказать, дорогой мой, что становишься похожим на Д-д-джерри Льюиса? Или Д-д-джеки Мейсона?
Становлюсь ли я? Обзаведусь ли в конечном счете оранжевыми волосами, корсетом и любимой болячкой? Может, я уже на полпути? Уже превратился в одного из самых чокнутых, несчастных, мстительных и не способных оправдать доверие? Ой, прошу прощения!
Пробный выпуск вышел осенью 83-го. И тут же начались трения. Ллойд, при поддержке Блэра, потребовал «завязать» со сценариями; я отказался. Он нагрузил Роджа и Пита, заказав им дюжину новых кукол, и это помимо королевского семейства, Тэтчер с ее кабинетом и прочих; почти все новые персонажи оказались лицами британского телевидения, ничего из себя не представлявшими. Знак зловещий — с такими куклами можно прийти к «телевидению про телевидение», а именно этот вид комедий мы и хотели похоронить.
Казалось бы, положение хуже некуда… Но это были еще цветочки — в целях экономии средств руководство распорядилось каждую неделю транспортировать все шоу железной дорогой в Бирмингем, эту английскую клоаку, сваливая в одну кучу проблемы перевозки, оформления и постановки, доводя всех до нервного истощения и бессонницы. Блэр в подобной атмосфере прямо-таки расцвел и начал проталкивать идею насчет того, что, мол, «сценарии Хендры» и есть причина всего этого хаоса. Чем дальше, тем становилось все хуже, а под конец и вовсе — сплошная жуть. Никогда еще за все время работы на американском телевидении, в «Пасквиле» или где еще, я не сталкивался с той злобой, с какой мои соотечественники разбирались между собой. Образ невозмутимого британца исчез вместе с чистыми, свободными от шоссейных шрамов сельскими видами и старыми грубыми кокни. Никто и слыхом не слыхивал о каком-то там присутствии духа. Эмоции так и кипели, доходило до визга, раздавались проклятия, разобраться в которых под силу было только психиатру. И все это эхом разносилось по коридорам до самого заката.
Меня и раньше поражало то, как британцы сходят с ума по своему телевидению, что, впрочем, неудивительно, если оно у них и в самом деле лучшее в мире. В то время как американцы пялятся в голубой экран, развалившись на диване и как будто одурманенные наркотиком, сочащимся из этого гигантского «транквилизатора», британцы у своих экранов не могут усидеть на месте и бьются в истерике, как будто их обстреливают нейтронами кристально чистого денатурата. Теперь я задумался: а не свойственна ли эта самая истерия исключительно британскому телевидению — на съемочной площадке я лицезрел подобное каждый божий день.
— Помнится мне, что когда-то давным-давно ты побывал в кембриджском театре и написал мне чудесное письмо.
— У вас отличная память, отец Джо! И как это вы все помните? А ведь вам уже семьдесят пять.
— В письме ты написал, что смех свят и способен изменить мир.
Мы обходили вокруг огромное хозяйство Квэра, шагая в направлении, обратном привычному. Нам то и дело приходилось взбираться по склонам, и отец Джо шел медленнее обычного. Когда ему перевалило за семьдесят, у него развилась астма и он теперь часто останавливался. В общине перешептывались, что заболевание это психосоматическое.
В 1964-м последний аббат из французов сложил свои полномочия; предстояли выборы. Кандидатов оказалось всего двое: отец Джо и дом Элред. Дом Элред получил место аббата, сделав отца Джо приором — вторым после себя. Голова и сердце, святая «странная пара» отлично уживались до 1980-го, когда аббат вдруг ни с того ни с сего понизил отца Джо до заместителя настоятеля. Сделано это было под следующим предлогом монастырю-де нужен приор помоложе, так сказать, молодая кровь.
Вот тогда-то у отца Джо и проявилась астма.
Сам он, конечно же, ни о чем таком мне не говорил. Послушать его, так все было просто замечательно: меньше обязанностей, а болезнь давала возможность сбегать время от времени в страны с курортным климатом — во Францию, а еще лучше в Италию.
Постоянное сипение отца Джо свидетельствовало о том, что настала пора звонить турагенту.
— О-хо-хо… что-то я совсем раскис. Видно, не судьба мне дожить до глубокой старости.
— Отец Джо, будет вам! Слушайте лучше меня — я скажу, когда придет время. Но это еще не скоро.
— Тони, дорогой мой, знаешь, мне кажется, ты прав — смех действительно свят. И не только смех над чем-то священным. Смех, он ведь что-то вроде п-п-предохранительного вентиля, правда? Представь: в капитульном зале произносят нудную или чересчур серьезную речь, и кто-то не выдерживает — раздается смешок. Бог мой, вот потеха! Я и сам принимаюсь хихикать!
— Отец Джо, хотите, скажу, что мне в вас понравилось с первого взгляда? Вы единственный из священников рассмешили меня.
