— Вот видишь? Надеюсь, я тебя и дальше не разочарую. Мы должны смеяться над священниками, и почаще. Когда задумаешься, понимаешь: смех — дело очень даже серьезное. В жизни хватает обмана и притворства, но когда мы смеемся над ними, нам на мгновение открывается истина. Думаю, это замечательно для всех.
Я вспомнил, что давным-давно, когда еще находился среди монашеской братии, так оно и было — они смеялись, улыбались, шутили, откалывали номера. Видно, даже в тишине капитульного зала они умели рассмешить друг друга.
— Мы ведь не представляем себе Господа смеющимся, правда? Но если Господь — счастье, Господь также должен быть и смехом. Помнишь чудесный отрывок из Майстера Экхарта, который ты однажды прочитал?
Я, хоть убей, не мог вспомнить, кто такой этот немец. Ведь прошло лет двадцать пять, если не больше.
А вот отец Джо помнил его дословно:
«Когда Бог улыбается душе, и душа в ответ улыбается Богу, тогда зарождаются образы Троицы. Когда Отец улыбается Сыну, а Сын в ответ улыбается Отцу, эта улыбка рождает удовольствие, удовольствие рождает радость, радость рождает любовь, а любовь рождает образы Троицы, один из которых есть Святой дух».
Приближался первый день эфира. Всех охватило настоящее исступление, паника, страх, все еще энергичнее сыпали проклятиями, ненавидели друг друга — словом, страсти накалились до небывалого предела. И это комедия? Я тем только и занимался, что всех успокаивал. Но какое там! Никто и не думал успокаиваться.
Шоу вышло в эфир. Сняли кукол топорно, к тому же они громыхали — их плохо установили. Казалось, монтажом занимался слепой без рук и ног. Мини-серии провисали. Звук был ни к черту. Рецензии вышли отвратительные. Возникли вопросы в Палате общин. Роялисты рвали и метали по поводу того эпизода, где королева высмеивает дешевые притязания Тэтчер. В эпизоде события традиционно приняли сторону королевы — элемента, паразитирующего по праву рождения, — ополчившейся на чокнутую дочку зеленщика. Но и это не помогло — роялистов возмущало, что главу королевской семьи превратили в кусок резины.
Однако признаки были налицо — шоу имеет все шансы превратиться в хит. Куклы стали новым измерением в телевидении. От них невозможно было оторвать глаз. Они уже сами по себе смешили. Не нужно было, следуя законам сериального жанра, раскрывать характеры персонажей — куклы, эти новостные образы, обладали мгновенной узнаваемостью. И, что самое замечательное, попадали в самое яблочко. Нам лишь оставалось сделать реплики покороче, научить кукол двигаться, завязать между ними отношения и все: «Вылитый портрет» набирал бы популярность со скоростью крылатой ракеты. Требовался месяц, ну три, но мы шли прямой дорогой к революции в телевизионной сатире.
Джон Клиз в тот вечер написал мне, что это наше шоу «как бы там оно ни называлось» получилось бесподобным. Некоторые персонажи и голоса показались ему слабоватыми, однако сценарий он хвалил; особенно ему понравились серии про «Экс-министерство финансов».
Утром после премьеры я взял письмо с собой, чтобы показать коллегам. Придя на работу, я тут же забыл о нем: уровень исступления, паники, страха и ненависти уже зашкаливал. Похоже, никто так и не увидел вчерашний прорыв, даже не поверил в возможность такового. Я понял, что больше не останусь в этой психушке. Борьба вступила в завершающую фазу.
— Ну что, дорогой мой, удалось тебе изменить мир?
— Нет, отец Джо. Ни на вот столько.
В конце семидесятых была пара моментов — по крайней мере, мне кажется, что в конце семидесятых и что моментов была пара, — когда я вдруг понимал, что чувство эйфории стало далеким воспоминанием, таким далеким, как кокаин, когда ты знаешь, что не ляжешь спать до самого полудня, когда восходящее солнце вспыхивает над всем Северным Манхэттеном, от Ист-Сайд до Уэст, превращая зиккураты Нью-Джерси в горящую бронзу, и городок Уихокен, этот халдейский Ур, вновь оживает… Однако квинтэссенция урбанистического пейзажа лишь еще больше повергла меня в депрессию.
Вот тогда я звонил ему. В Квэре к тому времени наступало уже время обеда, поэтому он говорил со мной недолго — в осторожной, чересчур вежливой манере, которая свойственна всем монахам, говорящим по телефону. Я, не спавший всю ночь, проведенную в быстром и ожесточенном монологе с кокаином, не слушавший никого и в то же время заставлявший всех слушать себя, обмяк в кресле и молча внимал: как отец Джо торопливо, заикаясь, выбалтывал монастырские новости, то и дело спрашивая «Дорогой мой, ты меня слышишь?» и пересыпая речь парой-тройкой жемчужин мудрости, высказанных с любовью. Стыд после употребления кокаина растворялся, и я на короткое время забывался грезами о вере и надежде: «Когда-нибудь — и очень скоро — я вернусь и снова обрету цельность… я наконец стану монахом, стану…»
— Понимаешь, Тони, дорогой мой, мир трудно изменить.
— Однажды мне показалось, будто нам кое-что удалось. Но нет, собаки войны снова в строю. Бедным сказано, что их бедность — их же собственная вина. И всем заправляет свободный рынок.
