Между понедельником, средой и пятницей я по ходу дела напоминал Жене то или иное слово, но, конечно, ничего не читал и объяснил ему причину моей сдержанности:
– Ты же знаешь: у меня плохое французское произношение.
– У тебя прекрасное французское произношение, – возмутился Женя.
Видимо, маленький ребенок не может допустить мысли, что его родители в чем-то не являют образца совершенства.
Все же он уговорил меня перед сном читать по-французски начало «Красной шапочки» и ту самую книжечку о кролике (кролик ест морковку и рассуждает, что бы он делал, если бы был мальчиком). У меня подозрение, что книжонка эта учебная и предназначена для заучивания сослагательного наклонения, так как каждое предложение начинается там с «хотел бы». Интересующимся я сообщаю, что кролика звали Жан и что в самом начале он пояснил: «У меня длинные уши, но я не осел». Это пояснение существенно, как давно набившее оскомину чеховское ружье в первом акте. Но не следует беспокоиться: не позже третьего акта оно выстрелит.
Во втором акте я должен кратко пояснить, почему у меня плохое французское произношение. Основной моей специальностью был английский язык. Но вскоре приняли постановление, что выпускники педагогического института (а не принятый в университет, именно такой я и кончал) должны, если понадобится, вести два предмета, и нам добавили немецкий, причем добавили вполне серьезно. В каком-то смысле это постановление партии и правительства, как и их твердое совместное нежелание допустить еврея-медалиста в университет, спасли мне жизнь (в университете второй язык был в загоне), поскольку в Америке место мне досталось на немецкой кафедре, и что бы я там делал без немецкого? Вернее, кто бы меня туда взял? Но студентом я очень хотел заниматься французским. Нашлись и другие желающие.
Мы организовали группу, и нам выделили преподавательницу. К сожалению, просуществовала наша группа не больше месяца. За это время участникам на скорую руку поставили произношение. Когда через несколько лет оказалось, что мне надо читать французскую литературу по лингвистике, я обложил себя учебниками и адаптированными книжечками. Проработав по распределению в интернате, я чудом, но тоже при помощи тайно помогавших мне, хотя и не ведавших о моем существовании партии и правительства, поступил в заочную аспирантуру отринувшего меня когда-то университета (в связи с чем и понадобилась специальная литература), а на работу устроился в Политехнический институт, на кафедру иностранных языков. Путь туда на двух трамваях занимал почти час. В транспорте я и читал французский, выучив его достаточно для моих целей, но, конечно, не овладев им даже в малой степени. Если в Ленинграде я чувствовал свою ущербность, когда говорил с Женей по-английски, то станет ясно, что по-французски я даже рот не смел открывать в его присутствии.
Монолог кролика, объявившего в заключение, что он все-таки не мальчик и потому грызет морковку, мы скоро выучили наизусть, а так как я принес из библиотеки Перро, из которого по моей просьбе Луиза вслух читала какие-то куски, то Женя уговорил и меня читать ему перед сном первую охоту из «Кота в сапогах» и дары фей из «Золушки». Все это я делал, холодея от ужаса и давясь от отвращения к самому себе. («Порчу ребенка», – говорил я мрачно Нике.) А еще мы ежевечерне просматривали французские словари в картинках, и новое дело совершенно поглотило его. Эта унаследованная от Ники одержимость (кроме одной, о чем ниже) ушла в подростковом возрасте, но в детстве она была самым заметным его свойством: машины, пластинки, рыбы. А когда его стали учить в бассейне, он целыми днями изображал в воздухе кроль.
В Кембридже он все время бегал по квартире, декламируя зачин «Золушки» и придуманные мной упражнения на различие единственного и множественного числа. Листочки с соответствующими фразами я перед уроками давал Луизе. Она честно следовала моим запискам, и звучало это все глупо и ненатурально до крайности, но было слышно, что с каждым днем Женино произношение становится лучше и лучше.
– А как у него носовые гласные? – спросил я ее однажды, но Луиза, не подозревавшая о существовании таких звуков в своем языке и с трудом поняв, о чем идет речь, успокоила меня, что гласные в полном порядке.
– Вы уверены? – усомнился я.
– Абсолютно уверена, – ответила Луиза, которой никогда бы не пришло в голову, что французские носовые гласные у кого-нибудь могут не получиться с первого раза.
