Ночевали неподалеку от устья Васюгана, на высоком берегу. Никому, конечно, и в голову не могло прийти, что именно на этом месте белогвардейские изверги Касьянов и Звонарев покончили с Терехой Черемисиным, что совсем рядом с рекой и теперь еще не зарос омуток, который стал вечным пристанищем посыльного Васюганской партячейки.
Каргасок встретил базу суровым зазимком. Небо как-то вдруг помрачнело, опустилось, задул порывистый холодный ветер, пошел липкий снег, и база пристала к каргасокской пристани вся белая, будто окутанная ватой.
– Плохи наши дела, Алексей-душа. Как бы не прихватила нас зима где-нибудь еще до Томска. Вморозим и катер и паузки, а самое главное – не доставим пушнину к сроку. А заготовили нынче хорошо, больше, чем в прошлые годы.
– Не зря, дядя Тихон, старались! Хватит буржуям за машины уплатить!
– Со всей-то Сибири еще сколько соберется, Алеша! А прибегут еще буржуяки к нашей стране на поклон. Прибегут! Гляди, Алексей, тебе еще самому придется с ними тары-бары разводить…
– По-ихнему бы балакать научиться, дядя Тихон, чтоб не провели где нанароком.
– Обучишься, Алеша. Не боги горшки обжигают.
– Распознавать секреты земли обучиться бы, дядя Тихон.
– Одно к другому вполне ляжет.
Причалили к мосткам. Едва Скобеев сошел на берег, к нему кинулись складские работницы, чтоб выполнить наказ Надюшки.
– Поклон низкий-пренизкий велела передать. А уж как плакала! По мертвому так не плачут. И все потому, что от учения оторвали, о рабфаке мечтала. И всегда, чуть что, о вас вспоминала, как о родном отце, – наперебой рассказывали девушки.
– Да, что он, Кадкин, в уме или без ума?! Неужели нельзя было послать в этакую даль семейного человека? Она же там одна от тоски повесится! – негодовал Скобеев.
– Просили Кадкина! Заладил одно: «Вы за кого заступаетесь? Кого защищаете?» Так наорал, что мы выскочили от него как ошпаренные. Еще бы ему слово сказать – он нам и контрреволюцию бы пришил, – жаловались девушки.
Разъяренный Скобеев поспешил к Кадкину на склад.
– Ты что же, Кинтельян Пантелеич, самоуправством занимаешься? Разве допустимо коммунисту так относиться к молодежи? Надо разумные задачи перед молодым человеком ставить, а не бросаться его жизнью очертя голову. Куда ты Исаеву загнал?! И разве позволительно мстить ей за деда?!
Кадкин знал Скобеева не первый год, знал и побаивался. Наезжавшие в Каргасок с Васюгана, с Парабели, с Чижапки охотники – и русские и ханты – рассказывали, что заведующий базой неподкупен: себе оторванного беличьего хвоста не возьмет. Ни за что не позволит снизить сортность пушнины. На каждую копеечную куплю-продажу фактуру выпишет. А у него, у Кадкина, случались грешки: любил он и подарок принять, якобы в благодарность за особое старание отоварить охотника, и первосортную пушнину принять по цене второго, а то и третьего сорта… Короче говоря – семья, а зарплата хоть и по северной сетке, но не так, чтоб можно было капитал скопить. Не приведи господь, если Скобеев что-нибудь разнюхает…
Взвесив в уме, как лучше вести себя с ним, Кадкин миролюбиво сказал:
– Да ты же, Тихон Иваныч, мои слова говоришь! То же самое слово в слово управляющему я доказывал. Куда там! Слушать не захотел. «Отправь мне, – говорит, – Исаеву на Тым и об исполнении донеси официально». Вот как!
– Персонально о ней шла речь?
– Именно о ней!
– Почему? В чем дело?
– Классовую линию, говорит, надо в подборе кадров выдерживать. Благодушество к добру не приведет.
– Всякое понятие легко довести до абсурда, Кинтельян Пантелеич.
– Я же не мог ослушаться самого управляющего.
– Надо было ослушаться. Приказы должны быть умными.
– Согласен с тобой, Тихон Иваныч.
– От твоего согласия никому сейчас ни холодно, ни жарко. Чиновник ты, а не коммунист, Кинтельян Пантелеич.
– Обзывай как хочешь меня, Тихон Иваныч. Вынесу.
– Ты не прикидывайся христосиком!
– А ты не вставай горой за кулацкое отродье! Большевику-подпольщику это не пристало.
– Я не дам вам с управляющим погубить человека. Не затем революцию делали, чтобы произвол царил.
Скобеев хлопнул дверью и отправился на базу. Алешка, Лавруха и Еремеич уже поджидали его на берегу возле паузков. То, что они услышали от Скобеева, ожесточило их не меньше его самого.
– Неспроста это сделано! – сказал Лавруха, рубанув кулаком. – Не знаю еще только, чей тут интерес соблюден: управляющего или самого Кадкина. Пойдемте сейчас же на катер и обсудим, как быть дальше.
Зайдя в каюту, стали рассуждать. Алешка уже не стеснялся высказывать свое мнение. Он встревал теперь во все. И сейчас убежденно сказал:
– Ни в коем разе не можем мы уйти из Каргасока, не повидав Надьки Исаевой. Со всех сторон это важно. Для нее – раз. Для раскрытия правды о расстреле партийцев – два. Для нашей совести – три.
– Я места себе не найду, если эту девицу одну в тайге зимовать оставлю. Получится так: я ее поднял на новую жизнь, а в самую тяжелую минуту бросил, не протянул руку, – горячился Скобеев.
– А ну, посмотри по карте, Еремеич, сколько пути до этого самого чертова Кедрового яра? – сказал Лавруха.
