Еремеич поднялся в свою рубку, принес толстую книгу «Речные пути Западной Сибири». Быстро перелистывая карту за картой, он нашел лист с надписью: «Тым». Все склонились над картой. Скобеев переломил спичку, сверил ее с масштабом карты, принялся измерять расстояние.
– Да, ходу до нее немало. Пять дней туда, четыре – обратно. Девять-десять дней. Как раз зима ляжет. Что же делать? А делать что-то надо, – рассуждал вслух Скобеев.
– Если б у нас было горючего в достатке, – заговорил Лавруха, – можно было бы на катере пройти, но горючего в обрез. До Томска кое-как дотянем – и все.
– Не только в этом дело, Лаврентий Лаврентьич. По всем приметам зима ранняя будет. Утки и гуси уже пролетели, ледяные забереги появляются. Нам нельзя медлить ни одного дня. Вморозим катер и паузки, все наши успехи пойдут насмарку.
– Какие у тебя, Еремеич, предложения? – спросил Скобеев.
– Рисковать, Тихон Иваныч!
– В каком смысле? Как?
– А так. Кто-то один должен попробовать сходить за девчонкой на Тым на обласке. Успеет до морозов – счастье, не успеет – будет выбираться с мукой по снегу. На лыжах.
– Жуткое дело!
– Жуткое, Лаврентий Лаврентьич, а другого выхода нет.
– Еремеич прав. И надо, не теряя часа, отправляться в путь… И в тяжелый путь. От правды отворачиваться не будем.
Скобеев склонил голову, и взгляд его заскользил по лицам товарищей. Все поняли, что значил этот взгляд. Скобеев про себя соображал, кого лучше послать в это далекое путешествие, кого проще заменить здесь на базе, у кого больше хватки и силы, без которых не одолеть трудного пути. Сам он мог заменить и Лавруху и Еремеича. Его мог заменить любой из них. Алешка, по его представлениям, не подходил – слишком мало еще был испытан на реках. Одна навигация! Это еще не экзамен. Но, опережая других, Алешка сказал:
– За Надькой на Тым пойду я. Меня проще заменить в экипаже. До этого года база ходила без матроса, значит, и теперь может без него обойтись. Потом еще вот что: у Лаврухи и Еремеича жены, дети. Ждут их. А я что же? Кругом один. Если и прихватит зима в этих краях, либо выберусь, либо здесь до весны отсижусь.
– Нельзя тебе, Алеша, зиму терять. Ты учиться обязан. Светлая память отца направляет тебя на этот путь, – с ноткой торжественности в голосе сказал Лавруха.
– Ах, Алексей-душа! Силы и ловкости у тебя больше, чем у любого из нас, а вот опыта жизни на реках маловато. А реки в такое время года капризные, опасные. Надо глаз да глаз, чтоб неусыпно следить за водой.
– Буду осмотрительным, дядя Тихон! Слово даю всем вам. – Алешка встал, ударил ладонь об ладонь. – И не через десять дней, а раньше, вернусь в Каргасок.
– Нам столько нельзя здесь стоять. Придется ведь тебе догонять нас.
– Буду догонять, дядя Тихон!
– Не знаю, не знаю. Опаска меня берет!
– Не бойся, дядя Тихон! Очень прошу отправить меня. Ну, что тут, ей-богу, долго раздумывать! Все будет хорошо!
Алешка так горячо упрашивал, такая готовность сквозила в каждом его жесте, что Скобеев всерьез заколебался.
– Как смотрят товарищи коммунисты? – спросил он, взглядывая то на Лавруху, то на Еремеича.
– Я бы позволил юнге пойти, Тихон Иваныч, – сказал Лавруха.
– И я бы тоже. Путь дальний и трудный – это верно, но парень крепкий, разумный. Такой в панику не ударится, глупостей не наделает. – Еремеич посмотрел на Алешку с лаской, дружески подмигнул ему.
– Ладно. Согласен, – вздохнув, сказал Скобеев. – Отправление завтра на рассвете. Лавруха и ты, Алексей, принимайтесь сейчас же готовить обласок. Ты, Еремеич, собирай провизию, все снаряжение, ружье, запасное весло, одежду. Да не забудь дать ему карту Тыма. А я сейчас снова пойду к Кадкину, возьму у него распоряжение о возвращении Исаевой и договорюсь, чтоб в случае чего дал ей место опять здесь, в Каргасоке.
Все встали. Алешка открыл дверцу каюты. Ветер с липким снегом хлестал в бока катера. Обская волна с ожесточением набегала на каргасокский берег, с ярым шипением и злым урчанием откатывалась назад в реку.
Глава тринадцатая
– Дай-ка, Алексей-душа, я тебя обниму, чтоб все у тебя было хорошо, чтоб не наступила зима и догнал ты нас как ни на есть скорее. – Скобеев обнял Алешку, прижал к себе, отпустил. – Ну, полезай в обласок! Счастливого пути!
Над каргасокским плесом занимался рассвет. После ветреной ночи и ошалелого буйства река притихла и дымилась туманом. Гасли последние звезды.
– Не рвись, юнга, сразу, не надрывай рук. Всегда сохраняй запас сил. Помни: если силы иссякли – начинается отчаяние. А это плохая штука, – наказывал Лавруха.
– Живы будем – не помрем! – пошутил откуда-то уже издали Алешка.
Скобеев, Еремеич и Лавруха долго стояли молча, прислушивались к стуку Алешкиного весла. Наконец стук затих. Лишь из прибрежной таежки доносилось поухивание филина: «Шу-пу! Шу-пу!»
– Ишь, холера его забери, шубу запросил. Чует, что зима на пороге, – засмеялся Лавруха.
