Когда я с детьми, в сопровождении родных приехала на пароход, меня встретил капитан парохода и развел руками. Он уверял меня, что пароход переполнен, что даже одного человека невозможно вместить. И чтобы убедить меня в этом, повел меня вниз в общую большую каюту, где взрослые и дети вперемешку лежали на полу. Несмотря на то, что пароход еще стоял, его сильно качало, и многие уже страдали морской болезнью. Воздух был невозможный. Я еле-еле выбежала на палубу. Капитан смотрел на меня с большим участием и уверял, что путешествие, по-видимому, будет очень тяжелое и бурное. Ко мне снова приступили родители и сестры, убеждая меня ехать домой и отложить свою поездку до весны. Но я все-таки чего-то ждала и не трогалась с места. Вдруг капитан обратился ко мне с просветленным лицом и говорит:
— Одно я могу для вас сделать: уступлю вам свою каюту, она на палубе, в ней будет меньше качки, и вы будете иметь в ней все удобства. Я же найду себе всегда место где-нибудь.
Я обрадовалась и моментально подумала: “Это отец Иоанн внушил ему эту мысль” и вспомнила его слова: “Не бойся, все будет хорошо, ты едешь ко мне на родину!” Этого я ждала и наконец дождалась.
Капитан подозвал матроса, приказал вынести из его каюты все его вещи, постлать чистое белье и, передавая мне ключ, сказал:
— Когда все будет готово, затворитесь с детишками на ключ, и если вам что-нибудь понадобится, позвоните.
Так я и сделала, поблагодарив его от всего сердца и мысленно отца Иоанна Кронштадтского. Я расположилась в удобном помещении. Скоро мы отплыли. Путешествие, как и говорил капитан, было тяжелое и даже сопряжено с опасностью. Я слышала, как бегали и суетились матросы, как кричал капитан. Качка на Ладожском и Онежском озерах была все время круговая. Вся публика и даже многие матросы лежали вповалку. Я же и дети (старшую девочку я привязала веревкою к койке) ни разу не страдали от морской болезни, хотя это было мое первое путешествие водою. Вместо 12 часов (как полагалось), мы плыли полтора суток, и нас почти целый день видели из Петрозаводска качающимися на волнах и все на том же месте. Прожили мы в Пудоже три года, затем вернулись в Петербург, где муж мой и скончался спустя много лет, в 1909 году, 65-ти лет от роду.
Я часто, часто вспоминала и ярко переживала мое свидание с отцом Иоанном Кронштадтским и все думала, почему он так настаивал на том, что я француженка. И поняла я это только много лет спустя, вышедши уже вторично замуж и очутившись с мужем беженкой в Белграде. Что было делать, за что приняться, чем зарабатывать кусок хлеба? У меня не было никакой специальности. Знала я только очень хорошо говорить по-французски. Этому я научилась от жившей у нас в доме 20 лет француженки, воспитавшей моих трех старших сестер и нас троих последних. К счастью, в тот год французский язык в Сербии вошел в моду. Все родители захотели, чтобы их дети обязательно говорили на этом языке. Мне посчастливилось получить прекрасное место при трех маленьких мальчиках, уже говоривших по-французски. Таким образом я могла содержать и себя и мужа, бывшего без места. И все время, пока я тут живу, до сих пор я кормлюсь от своего французского языка. Причем меня все и считают настоящей француженкой, по моему выговору и по наружности. Замечательно то, что отец Иоанн меня вовсе не знал, видел в первый раз, никогда не слышал от меня ни одного французского слова, не удивительно ли, как он это все так ясно провидел? Для меня это непостижимо! И сколько бы я еще ни жила на свете, я всегда буду чувствовать на себе тот крест, которым он меня осенил и благословил в путь, и его ласковую руку, отиравшую с лица моего слезы. Это останется навсегда лучшим воспоминанием моей жизни».
Третье воспоминание
«Есть у меня еще одно воспоминание, касающееся не меня, но моей близкой родственницы. Произошло все это на моих глазах. Поэтому я и хочу об этом рассказать.
Мою родственницу звали Ольгой, она была очень красивой молодой женщиной, но вышла замуж без любви и поэтому была несчастна в супружеской жизни, хотя ее муж был очень достойный человек и любил ее до самозабвения. Она была вообще избалована жизнью. Вечно была окружена поклонниками и вела бурную жизнь. Был у нее маленький сынишка, к несчастью родившийся слабым и больным. Возили его и за границу, показывали всем профессорам, но напрасно. Болезнь его была всеми признана неизлечимой. У него был паралич мозжечка, и когда он двигался, его непроизвольно передергивало, он подпрыгивал и корчился, что производило очень тяжелое и жалкое впечатление. Ребенку в то время было около шести лет, и был он умным, вдумчивым, способным к учению, а в особенности к рисованию, мальчиком. Он хорошо сознавал свой недостаток и страшно мучился, тем более, что рядом с ним воспитывался и рос его маленький братишка, здоровый и нормальный.
