– Так… Как же! – закричала тетя Маша. – Дура, да не та! С американцем спуталась, в Америку захотела. Ну, видела я его… Смотреть не на что! Его разве с нашим Генкой сравнишь? Рыжий! Это же срам! Раньше с рыжим по улице стыдились пройти, а теперь хоть за кочережку копченую пойдут, лишь бы нерусский! – Тетя Маша глянула на Генку и спросила ласково: – Молочка попьешь?
– Угу, – кивнул Генка, не поднимая головы.
– Налей, дед, – скомандовала тетя Маша и горестно вздохнула. – Простой ты больно, крестник… От простоты и страдаешь… Сколько раз я тебе говорила, сколько раз учила: «Простота хуже воровства!» Вылитый батя, вылитый Голованов-покойничек, забубенная головушка…
Дядя Сережа поставил на стол кружку с молоком. Генка взял ее и, по-детски гукая, стал пить.
Тетя Маша, глядя на него, шмыгнула носом и прибавила:
– Говорили вам: «Живите у нас, места хватит!» – «Дом старый»… Да он сто лет стоял и еще сто простоит!
Дядя Сережа закурил, длинно выпустил дым.
– Это мне еще дед говорил: «В чужую жену, Сереня, чёрт ложку меда ложит», – проговорил он и вдруг грохнул будильником по столу так, что колесики раскатились, попадали на пол.
Генка вздрогнул от неожиданности и посмотрел в угол. Ружья там не было.
– Милиция?! Милиция! Але, это милиция? Скорей к нам ехайте, а то у нас тут…
Иван открыл глаза, непонимающе повертел головой. Гремело кровельное железо – кто-то бежал по крыше. Иван торопливо натянул джинсы, сунул ноги в кроссовки, щелкнул выключателем, но света не было. Ругнувшись по-английски и схватив со стола фонарь, выбежал в темный коридор.
У открытого окна стояла тетя Пава. Увидев Ивана, она успокаивающе улыбнулась и объяснила:
– Городушки…
– Что? – не понял Иван.
– Праздник такой. Городят – друг дружке гадости делают. Праздник – городушки. А у вас в Америке нету?
– Нету…
– Чёрт-те что, – проворчал подошедший Альберт. – Сколько по Союзу ездию, нигде такого не видел.
Альберт был в майке, заправленной в черные сатиновые трусы, и с перебинтованной ногой.
– Ну вот, а у нас есть, – удовлетворенно кивнула тетя Пава. – Прошлый год в уборную на вокзале дрожжей два ведра вылили. Плыло по всему городу. Ох и вонища была!
– Зачем? – не врубался Альберт.
– Я же говорю, праздник такой: городят, куролесят. – Тетя Пава выглянула в окно. – Небось антенну свинтили.
И, возглавляемые тетей Павой, Иван и Альберт двинулись к выходу.
– Да они не со зла, балуются только. А правда, как-то было: проволоку через дорогу протянули, мотоциклист ехал, парень молодой, так ему голову и срезало…
Иван первым сбежал с крыльца и посмотрел на крышу. Антенна стояла на месте, но за нее был привязан надутый презерватив.
Иван растерянно улыбнулся.
– Тьфу! – плюнула, увидев, тетя Пава.
– Гондон! Ей-богу, гондон! – озвучил ситуацию Альберт.
Тетя Пава поглядела в темноту улицы и высказала догадку:
– Ох, не Генка ль это был Голованов?
– Кто? – обратился к ней Альберт.
– Да Генка, в набойке работает, Аньки-художницы муж. В белой рубашке был…
Иван на секунду задумался и направился к своей машине, рядом с которой стояла и машина Альберта. Иван открыл дверь «вольво».
– Ты далеко, сосед? – встревоженно спросил Альберт.
– Покатаюсь, – отозвался Иван.
Альберт посмотрел на свою машину, потом в пугающую темноту улицы, подошел, сильно вдруг захромав, к сидящей на приступке тете Паве и сел рядом.
Иван ехал быстро, очень быстро, и вдруг резко, с колесным визгом затормозил, чуть не врезавшись в протянутый через дорогу канат. Он выскочил из машины и неожиданно обнаружил, что это всего лишь нитка – канатом она казалась в свете фар.
Иван сердито разорвал ее и увидел перебегающего через дорогу человека в белой рубашке. Схватив с сиденья машины фонарь, Иван кинулся следом.
Тетя Пава и Альберт сидели на приступочке бочком к бочку и разговаривали. Говорила тетя Пава, Альберт слушал.
– Она-то девка хорошая, а он – никудышный. Живут… А как получилось? У ней жених был, Аркаша, он газету на фабрике выпускает. Человек обходительный, грамотный. Они уже заявление в загс подали. Вот и шли они по парку Урицкого вечером, а там любовские, фулиганье, они к нашим драться приходят. Аркаше сказали: «Иди», он и пошел… Испугался, конечно, а как не испугаешься, если у них ножики? Да они б с ней ничего и не сделали, у нас этого баловства нет. Попугали б… А Тут и Генка идет. Он хоть ее и не знал, а вступился. Ему что – он свою жизнь ни в копейку не ставит… Он ее за спину спрятал, а сам ножик свой вперед и никого не подпускает. Их человек десять, а то двенадцать, это я уж сама видела, прибежала, не поздно еще было, часов восемь. Вот так и ходили они кругом. Один вперед кинется, а Генка ему ножик навстречу – тот назад! Народу собралось! За милицией побежали, а те сами любовских боятся, да и на Генку у них зуб, мол, зарежут его, нам спокойнее будет. Целый час они так кружились, кружились… Генка спереди, а она за него сзади держится… Потом разошлись… Не помню уж как. А потом его, Генку-то, все одно посадили! Он одного так по голове доской треснул, у того чуть мозги не вылетели… Сгоряча, и не того треснул, кого надо было, – перепутал.
