– Да я знаю… – кивнул Альберт и нахмурился.
– Он это был, Генка, в белой рубашке, – убежденно проговорила тетя Пава.
Человек в белой рубашке бежал впереди, делая на бегу зигзаги, стараясь вырваться из света мощного фонарного луча. Подкованные каблуки звонко цокали по асфальту. Иван бежал в кроссовках бесшумно и азартно, приближаясь к убегающему все ближе и ближе. Тот задыхался и сдавал. Иван схватил его за плечо и рванул к себе. Незнакомый подросток смотрел испуганно и одновременно нахально.
– Дядь, ты чего? – спросил он и напомнил, оправдываясь: – Городушки же…
Иван усмехнулся и разжал руку.
– А у него в комнате телевизор стоит, привез с собой, сам на кнопочки жмет, а сам в телевизор этот смотрит, – сообщила тетя Пава.
– Это не телевизор, – поморщился Альберт и важно прибавил: – Это ЭВМ – электронно-вычислительная машина.
– А-а, – понимающе закивала тетя Пава. – Считает?
– Считает, – согласился Альберт.
– Считает… Американец… – задумчиво прошептала тетя Пава.
Город был погружен в темноту, но не спал. Где-то кто-то засвистел, следом раздался жуткий крик и сатанинский дурацкий смех…
Железная автобусная остановка была поставлена на попа.
На телеграфном столбе болталось огородное чучело.
Человеку со штурвалом на большом монументальном плакате были пририсованы усы-пики и другие атрибуты мужской доблести.
Впереди темнел забор, за ним возвышались фабричные корпуса. У проходной сидели на ящиках двое, курили и разговаривали. Один держал между ног ружье.
Иван остановился и, оставаясь невидимым, слушал.
– Не, раньше войны другие были – правильные, честные… Раньше если война, так наш князь с ихним ханом, например, выходит один на один. Они выходят, а народ стоит: там ихний, тут наш. Бьются, бьются! Кто победил – того и взяла. А народ-то целый остался! Князя-то нового выбрать можно, зато народ цел! А теперь все наоборот. Сами сидят там, а людей своих изводят. Ну, вот хоть в ту войну – разве не так было? Их оттуда Гитлер гнал, нас отсюда Сталин. Так же? А если по-правильному, как надо, так пусть бы вышли да морды друг дружке квасили! А мы бы поглядели! Так же?
Собеседник помолчал, размышляя, и спросил:
– А чья бы, как думаешь, взяла?
– Да думаю – Сталин, – помедлив, ответил первый. – Он грузин, покрепче вроде был…
Человек выплюнул окурок и быстро поднялся, глядя в сторону Ивана.
– Это я, – подал голос Иван.
– Американец, – шепнул второй.
То были набойщики, Иван узнал их: Красильников и Тарасов.
– А, это вы, – приветливо заулыбался Красильников.
Иван подошел, поздоровался с каждым за руку.
– Не спится? – дружелюбно спросил Тарасов и предложил: – Садись, Вань, посиди.
Иван присел.
– А мы вот охраняем… Ашот попросил… Городушки… – объяснил, почему-то смущаясь, Красильников.
– Городушки, – повторил Иван.
– Ну, как вам у нас? – подавшись вперед, заинтересованно спросил Тарасов.
Но Иван не успел ответить. Красильников вскочил вдруг, вскинул ружье и выстрелил в небо. Длинное белое пламя осветило всех троих.
– Ты чего, Жор? – с удивлением и интересом обратился к нему Тарасов.
– Сын у меня женится, – сказал Красильников, и в глазах его стояло счастье.
Дом был маленький, словно игрушечный, и стоял на самом краю Васильева Поля, где начинались луга и лежали заросшие по краям осокой озерца. Сквозь квадратное окошко в дом пробивались розовые лучи закатного солнца, освещая прикнопленные к стене фотографии Гумилева и Ахматовой, а также большой портрет Пушкина – огоньковскую репродукцию с картины Кипренского в любовно сработанной самодельной рамке.
Аня лежала на своей детской кровати – узкой и короткой, на боку, поджав под себя ноги и подложив под щеку сложенные ладони. Она была в верхней одежде и лежала поверх пледа. Глаза были закрыты, но она не спала.
По маленькой комнатке взад-вперед вышагивала Анина мама – пожилая, сухощавая, с учительским пучком седых волос, и, держа в руке книгу, читала вслух – громко и выразительно:
Иван и Аркаша шли через «отбелку» и полемизировали на ходу, не спорили, а именно полемизировали, чуточку собой любуясь, как это случается всегда, когда полемизируют. По гулкому пустынному цеху разносились термины и имена, которые вряд ли когда здесь звучали: «экзистенциализм, Кришнамурти, панславизм, Михаил Булгаков».
Иван и Аркаша так увлеклись, что остановились и продолжили полемику.
