Здесь было хорошо и понятно: высокое густое разнотравье, кустарники, перелески, отдельно стоящие разлапистые сосны. Страшные Гималаи остались позади, и только белеющая вершина Нанда-Деви напоминала…
Небольшими табунками паслись стреноженные лошади. Табунками отдыхали и красноармейцы. Сидели, лежали, курили, смеялись, разговаривали.
Посреди одного из таких табунков стоял комиссар Брускин. Красноармейцы весело, как дети, смеялись чему-то только что рассказанному комиссаром, он же снисходительно смотрел на них и улыбался.
– Товарищ комиссар, а расскажите, как товарищ Ленин с едеалистами сражался, – предложил, улыбаясь, большеротый белобрысый парень, видно охочий до подобных рассказов.
Брускин не заставил себя уговаривать.
– Как вы знаете, товарищи, основной вопрос философии – это вопрос о первичности. Идеалисты говорят, что первично сознание. Мы же, материалисты, утверждаем, что первична материя. Идеалисты говорят: то, что я вижу, то и существует. Допустим, я сижу за столом. Я его, этот стол, вижу, он есть. А если я, идеалист, закрыл глаза, то для меня его уже нет.
– Как это?
– А вот так!
– Дураки они, что ли?
– Не дураки, а упрямые.
– Сломать бы им упрямку-то… – заспорили между собой красноармейцы.
– А товарищ Ленин, – продолжал Брускин, – им тогда и говорит: а вы закройте глаза да резко вниз наклонитесь, тогда и узнаете, что первично – материя или сознание!
Красноармейцы взорвались смехом.
– Вот черти, знай наших!
– Сопатки-то небось порасквасили?!
– А то!
– Ай да Владимир Ильич!
Все хохотали, но комиссар Брускин даже не улыбался. Он встревоженно наблюдал, как к сидящей одиноко в отдалении Наталье подходил Новик.
Иван неслышно подошел сзади плавной танцующей походкой кота. Наталья обрывала с ромашки один за другим лепестки.
– Гадаешь? – спросил Иван низким грудным голосом.
Наталья вздрогнула и отбросила цветок в сторону.
– На кого гадаешь-то? – Иван присел рядом.
– Да уж не на тебя, – гордо ответила Наталья.
– А мне это как-то все равно…
– Ну вот и ладно…
Иван понял, что заехал совсем не туда, куда хотелось, и решил сменить тему. Брускин продолжал рассказывать что-то красноармейцам. Новик посмотрел на него с уважением.
– Уважаю я твоего начальника, Наталь Пална. Золотой язык у мужика!
Наталья тоже посмотрела на комиссара, но ничего не сказала.
– Не пристает? – поинтересовался Новик как бы между прочим.
Наталья усмехнулась.
– Ты, Иван Васильевич, по себе не равняй. Григорь Наумыч – человек культурный. Я с ним женщиной стала.
– Это как – женщиной? – насторожился Иван. – А до того кем была?
– Бабой.
Иван успокоенно улыбнулся.
– Чего ж в том плохого – бабой быть?
– А вот вы бы, мужики, в нашей шкуре побыли, тогда б небось не спрашивали.
Иван пожал плечами, не понимая, о чем речь, покрутил усы, придвинулся к Наталье и громко зашептал:
– Слышь, Наталья, пошли-ка в лесок!
– Зачем? – удивилась Наталья.
– Шишки собирать. Я там был, их там ужас сколько, шишек этих!
Наталья засмеялась.
– Я шишек не грызу, Иван Васильич, зубы берегу…
– Ага, я и вижу, кусачая…
Иван раздосадованно посмотрел по сторонам, потом на небо. Там еле слышно стрекотал, приближаясь, аэроплан.
– Начштаба с воздушной разведки возвращается, – сообщил он важно.
– Так бегите, Иван Васильич, вы ж у нас командир эскадрона, – ехидно подсказала Наталья.
Иван поднялся, поправил портупею.
– А тебе командира эскадрона мало, тебе комиссара корпуса подавай?
– Да мне и его мало, – загадочно ответила Наталья. – Бегите, Иван Васильич, а то без вас не разберутся, не туда наступать станут…
Иван тяжело вздохнул и потрусил к большой штабной палатке, куда уже подруливал приземлившийся аэроплан.
Сидящий на заднем сиденье Артем Шведов выбрался из аэроплана и, бледный, направился, покачиваясь, к палатке Лапиньша. Летчик Курочкин зло посмотрел ему вслед и стал вытирать тряпкой матерчатый бок любимого аэроплана.
Шведов выпил залпом кружку воды, посмотрел на лежащего на походной кровати Лапиньша.
– Там пустыня.
– Где пустыня? – испуганно спросил Брускин.
– Везде.
