Сталин что-то хотел сказать, остановить Троцкого, но тот уже вел Шишкина на сцену.
– Шени деда мобитхан![22] – сказал Сталин в пол.
Зал взорвался аплодисментами. Все встали, хлопали в ладоши и кричали:
– Ильич! Наш Ильич!
– Товарищ Ленин!
– А говорили – не встанет!
– Кто говорил – враги говорили!
– Ура товарищу Ленину!
– Ур-р-ра!!!
Троцкий успокаивающе поднял руки. Постепенно стало тихо и наступила мертвая тишина. Все ждали слова Ленина. Шишкина разбирал чих, но и сказать что-нибудь ему тоже хотелось. Он покосился за кулисы. Новик показывал ему здоровенный кулак. И тут Шишкин чихнул. Громко и весело.
– Будьте здоровы, Владимир Ильич! – дружным хором отозвался зал и вновь взорвался аплодисментами.
Властно порыкивая, могучий бенгальский тигр шел к Мертвому городу. Трудно сказать, что влекло его туда – запахи праздничной пищи или незнакомая песня, дружно и весело исполняемая множеством голосов:
Стол – один на всех, уставленный бутылями с рисовым самогоном и кокосовым вином, заваленный фруктами и жареным мясом, – змеился среди развалин. Во главе стола сидели Брускин и Наталья. Это был их праздник. Это была их свадьба. Как подобает жениху, Брускин был весел и задорен. Как подобает невесте, Наталья была рассеянна и грустна.
Комэск Ведмеденко поморщился, поднялся из‑за стола и, покачиваясь от тяжести своего могучего тела, направился в джунгли.
– Та хиба ж це писня? Хиба ж так спивают? – ворчал он на ходу.
Брускин встал, поднял серебряный трофейный кубок и объявил свое выступление:
– Товарищи!
– Тихо! Жених товарищ Брускин говорить будет! – пронеслось над столом, и сразу утих пьяный гомон.
У Григория Наумовича был такой вид, что, казалось, он сейчас заплачет, запоет или взлетит – от счастья.
– Товарищи, – тихо заговорил Брускин, – вообще, я очень счастливый человек, потому что нет большего счастья для большевика, чем счастье практической работы с массами. Но сегодня самый счастливый день в моей жизни! Мы установили советскую власть в России. Мы устанавливаем ее в Индии. И как бы нам ни было трудно, мы все равно установим ее здесь! Потому что нет тех вершин, которые не покорили бы большевики! А сейчас я спою вам песню… Вообще-то мне медведь на ухо наступил, и я твердо знаю только одну песню, «Интернационал», но сейчас… я… спою… Сейчас… Ее пела мне моя бабушка… Сейчас…
Брускин подался вперед и замер, глядя в небо, будто там были написаны ноты и слова. Все ждали. Пауза затягивалась. И стало ясно, что Брускин не споет. Да он и сам это понял. За столом зашумели, понимающе улыбаясь.
– Забыл, – признался Брускин шепотом.
– Горько! – крикнул кто-то, спасая ситуацию.
И все закричали:
– Горько! Горько!
Наталья поднялась, опустив глаза, и Брускин поцеловал ее – испуганно и неумело. Похоже, это был их первый поцелуй.
Тигр остановился и прислушался. Будто где-то рядом бушевал водный поток. Но он вдруг иссяк, и на поляну, где стоял тигр, вышел, застегивая мотню, Ведмеденко. Комэск, конечно, не испугался, но удивился:
– Ты що, бажаешь людям свято загубыты?
Тигр неуверенно рыкнул.
– А я казав – не дозволю! Я казав: кто про невесту погано кажет, того вбью!
Тигр зарычал угрожающе.
– Пугаешь? Мене, червоного командира Ведмеденку, пугаешь? Та я ж тоби башку скручу! – и, подвернув рукава гимнастерки до локтей, Ведмеденко сделал первый шаг.
Тигр громогласно зарычал и бросился на него.
Ленин спал, лежа на спине, и был больше похож на покойного, чем на спящего. Сталин, Троцкий и Новик смотрели на него с горестным любопытством.
– А Шишкин наш больше похож, – сообщил шепотом Новик.
– На кого? – удивился Сталин.
– На Ленина.
– Так это и есть Ленин. – Сталин обиженно отвернулся, и Новик стукнул себя, дурака, кулаком по лбу.
Они лежали рядом: задушенный Ведмеденкой тигр и сам Ведмеденко с развороченной тигром грудной клеткой. Наталья положила ему на грудь белоснежную простыню, и та сразу напиталась кровью. Рядом стоял Брускин. Чуть поодаль – все остальные. В добрых маленьких глазах Ведмеденки появились слезы и скатились по вискам.
– Почему вы плачете? – тихо спросил Брускин.
– А я завжды плачу, колы вспомяну, що мене батько казав… – продолжая плакать, ответил Ведмеденко.
– Что же он вам сказал?
