Курочкин оглянулся и увидел наших. Они стояли, вытянувшись, в две длинные шеренги: одна держала на плечах скрученное и перевязанное знамя, другая – древко, ошкуренный ствол гигантской пальмы. Во главе шеренги стояли улыбающиеся Брускин и Шведов. Летчик вытер на ходу руки ветошью, приложил руку к виску и доложил:
– Произвожу текущий ремонт мотора.
Брускин указал взглядом на туземцев.
– Как вы думаете, они пойдут с нами?
– Конечно пойдут. Уж не знаю, за кого они меня принимают, но что ни попрошу…
– Понятно за кого, – пожал плечами Брускин. – Вы ведь летаете…
Курочкин бросил печальный взгляд на свой аэроплан.
– Да вот не заводится он…
– Выше! Выше! Выше! – как заклинание повторял Брускин, глядя на вершину Нанда-Деви.
Упорно поднималась в гору длинная вереница людей, неся на плечах великое знамя и великое древко к нему.
Была ночь. Горели на снегу костры. Сидели вокруг них восходители. Шведов мял ноющие ладони, всовывал их в огонь, морщился.
– Болят? – сочувственно спросил Брускин.
– Болят, будь они неладны, – смущенно отозвался Шведов. – Сколько ран на теле, и ничего, а они… Дело-то как было… Брали мы Зимний… Ворота закрыты, полезли мы их открывать, помните?
Брускин кивнул.
– И тут юнкера ударили… Тот, кто выше меня залез, так и встал, прямо на руках у меня топчется, испугался, видно. Я говорю: «Что же ты, товарищ?»
Шведов вздохнул, махнул рукой. Брускин протянул ему варежки, связанные Натальей.
– Возьмите, Артем.
– Да нет, что вы!
– Возьмите, возьмите.
– Хетти! Хетти! – испуганно и возбужденно говорили туземцы, указывая на разбросанные по снегу человеческие черепа и кости, а также на идущие от них следы босых ног.
– Что это значит, Григорий Наумович? – не понимал Шведов.
– Это значит, что мифы становятся реальностью, – задумчиво глядя на кости, ответил Брускин. – Только скверно, что они – людоеды.
– Они уходят, Григорь Наумыч! – оторвал его от размышлений Шведов.
Туземцы не шли, бежали вниз. Шведов вытащил из кобуры маузер.
– Может, остановить?
– Пусть уходят, – меланхолично произнес Брускин и вдруг сорвался, закричал убегающим в спины, размахивая кулаком: – Проклятая Вандея! Ренегаты! Иуды!
Восходители окружили то место, где спал Брускин. От него осталась буденовка и раздавленные очки. На снегу хорошо были видны следы босых ног.
– Хетти комисал слопал, – убежденно сказал китаец Сунь и прибавил: – Сунь знает.
– Что делать будем, товарищ Шведов? – жалобно спросил один из восходителей.
– Как что? – удивился Шведов. – Выше пойдем!
Впереди стояло что-то вроде сложенного из плоских камней крохотного домика, и в сгущающихся сумерках из его щелей сочился золотисто-розовый свет.
В домике в позе лотос сидел индиец в одной набедренной повязке, и тело его, а особенно голова, излучало тот самый свет. Вблизи он был таким ярким, что было больно смотреть глазам, и настолько теплым, что восходители снаружи грели о камни замерзшие ладони. Под сидящим зеленела изумрудная травка.
– Браток! – окликнул его Шведов.
Он произнес это слово не так уж и громко, но, вероятно, для привыкшего к абсолютной тишине йога прозвучало оно подобно взрыву.
йог упал вдруг набок, как сидел – со скрещенными ногами и лежащими на коленях ладонями, – и излучаемый им свет стал меркнуть на глазах. Скоро это был просто скрюченный синий труп индийца, лежащего на побитой инеем траве.
– Я ничего не вижу… – удивленно произнес Шведов, щупая перед собой воздух руками и не решаясь сделать хотя бы шаг. Но он не стал жаловаться, жаловаться было некому, потому что ослепли все.
– Ме вераперс вхедав![26] – кричали одни.
– Ес вочинч чем теснум![27] – кричали другие.
– Мэн хэч бир шей кёрмюрям![28] – кричали третьи.
И остальные кричали что-то на своих языках. Они забыли вдруг русский или, ослепнув, не желали или не могли больше на нем разговаривать.
