А знаменитый дирижер, продолжая веселить публику, пошел вприсядку, но смех, однако, стал стихать, потому что многие уже, особенно женщины, почуяли этот нехороший запах.
Знаменитый дирижер остановился – выпрямился и удивленно замер, хотя его музыканты еще продолжали дудеть и трендеть. Он смотрел вперед, за спины слушателей, туда, где потрескивали поленья в камине. На лице знаменитого дирижера выступили вдруг крупные капли пота. Он видел там что-то страшное, настолько страшное, что никто не решался повернуть голову и посмотреть туда же, все смотрели на происходящее у камина, так сказать, отраженно – глядя на знаменитого дирижера. Казалось, он видит ад. Медленно подняв дрожащей рукой дирижерскую палочку и указывая туда, знаменитый дирижер вдруг закричал высоко, жалобно, из последних сил:
– Горит! Он горит, товарищи!
Все разом обернулись.
Илья стоял у камина и держал руку над огнем, над самым его пылающим пеклом. Удушающе воняло горелым мясом. Илья упал.
На большой двустворчатой белой двери под стеклянной табличкой с надписью «Хирург» был прикноплен глянцевый плакат, на котором голая сисястая блондинка недвусмысленно манила к себе, что подтверждала и отдельная типографски исполненная надпись внизу: «Входите!». Никто, однако, не входил: Печенкин, Галина Васильевна, Прибыловский, Седой – все в накинутых на плечи белых медицинских халатах. Равномерно и сильно Владимир Иванович бил кулаком в стену, так что дребезжало оконное стекло и вздрагивала плакатная блондинка. Прибыловский с кожаной папкой под мышкой стоял рядом и внимательно смотрел на шефа. Седой украдкой курил, выпуская дым за плечо. Галина Васильевна застыла, сцепив на груди руки и закусив нижнюю губу, вперившись горестным неподвижным взглядом в пыльное стекло окна.
– Я за границей больше недели находиться не могу – запить могу. Чистота эта – плюнуть некуда. А тут шесть лет. Шесть лет в чистоте этой, – потирая кулак, поделился Печенкин своими неожиданными размышлениями.
– Вот я и говорю: шесть лет – это срок! – горячо поддержал Седой. – Истосковался мальчонка вдали от дома.
– А я думаю, он там элементарно перезанимался. Я знакомился с их программой – огромные нагрузки, – высказался Прибыловский.
С этим были согласны и супруги Печенкины, и Седой, они закивали, готовые продолжить и развить данную мысль, но Галина Васильевна остановила.
– Не надо было этот оркестр приглашать, – неожиданно высказалась она, продолжая смотреть в окно.
– При чем тут оркестр? – не понял Владимир Иванович.
– При том! – нервно воскликнула Галина Васильевна. – При том, что нельзя так над классикой измываться! Взяли моду над классикой измываться… Дунаевский, между прочим, – наша классика!
Хирург появился неожиданно – вывернулся из‑за угла – в длинном сером халате, в матерчатых бесшумных бахилах, лицом и походкой здорово смахивающий на уличного хулигана. Все заволновались, задвигались, Седой искал глазами, куда бы незаметно бросить горящую сигарету. Поравнявшись с ним, хирург ловко, не привлекая внимания, выхватил бычок и, пряча его в кулаке, указал на дверь – на плакат, на надпись «Входите!», проговорил укоризненно:
– Входите, что же вы не входите?
Он сел за стол, глубоко и с удовольствием затянулся, выпустил тонкой струйкой дым и решительно, строго обратился к Печенкину:
– Значит, так… Комплекты белья постельного – триста штук. Судна подкладные – пятьдесят штук. Телевизор, желательно цветной, – одна штука. Памперсы взрослые – сколько сможете…
Прибыловский торопливо записывал.
– Завтра будет, – ответил Печенкин.
– Завтра воскресенье, – напомнил Прибыловский.
– Завтра будет, – повторил Печенкин.
– Завтра будет, – повторил Прибыловский.
Докурив сигарету до фильтра, хирург обжег пальцы, поморщился и, глядя рассеянно на свою руку, продолжил:
– Ну, в общем, это… С рукой все в порядке. Но будет болеть. Шрам останется. Можете потом сделать пластику. Но это уже не у нас… В Австралии, я слышал, хорошо пластику делают…
Мужчины разом вздохнули, Галина Васильевна всхлипнула, но расчувствоваться хирург им не позволил.
– А что с ним дальше было? – неожиданно спросил он.
Все смотрели непонимающе.
– С кем? – спросил Печенкин.
Хирург пожал плечами:
– Ну с этим, Муцием Сцеволой…
Владимир Иванович растерянно улыбнулся:
– А он дальше не читал… Я остановил… Что там дальше было…
– А вы в мединституте разве латынь не учили? – поинтересовался Седой.
– Да чего мы там учили… – отмахнулся хирург.
– Так мы Илью попросим, он переведет, что там дальше было! – нашелся Владимир Иванович.
– Не надо! – взволнованно остановила его Галина Васильевна.
– Вот я про то и говорю: что он дальше там делал, чтобы знать заранее, а то… – Хирург неожиданно замолчал и смущенно поскреб макушку.
Прибыловский выхватил из кармана мобильный и стал набирать какой-то номер. Хирург скривился и закончил:
– А то он, это… Он в Мавзолей попросился…
– Кто? – не поняла Галина Васильевна.
– Сын ваш.
– В какой Мавзолей? – не понял Владимир Иванович.
Хирург слабо улыбнулся:
– Ну в тот, наверно, который в Москве? Другого у нас пока нет…
