– Чегой-то я тебя здесь не видал, – весело и дружелюбно обратился Печенкин к молодой и, ухватив из ее большого дерматинового мешка несколько семечек, стал пробовать их на вкус. – А Егоровна где?
– Померла, – ответила молодая и махнула рукой для убедительности.
– Жалко, – сказал Печенкин, пробуя семечки из стоящего рядом точно такого же мешка старой торговки.
– Это невестка ее, она теперь заместо Егоровны, – объяснила старая, наблюдая за реакцией дорогого покупателя.
– А-а, – понимающе протянул Печенкин и, глядя озорно на молодую, поинтересовался: – Муж-то пьет?
Та бросила в ответ прямой и укоризненный взгляд:
– Пьет, а как же! – И снова скосила глаза в сторону.
Владимир Иванович брал по нескольку семечек то из мешка молодой, то из мешка старой, но никак не мог определить, чьи – лучше. Сомнение и озабоченность были в глазах Печенкина, но при этом он еще и продолжал разговор:
– А ты скажи ему… скажи… Как его звать?
– Витька! – Молодая во второй раз махнула для убедительности рукой.
– Ну вот… скажи ему: «Вить, не пей, пожалуйста…» А тебя как звать? – Печенкин брал семечку двумя пальцами, раскусывал, сплевывал шелуху себе под ноги и мелко-мелко жевал, прислушиваясь к вкусовым ощущениям.
Молодая вспыхнула и назвалась:
– Лиза!
– Ну вот, Лиз, скажи ему: «Вить, не пей, пожалуйста, а?» Он и бросит…
– Бросит, – устало усмехнулась молодая.
– Бросит! Я тебе говорю – бросит! – заглядывая ей в глаза, убеждающе заговорил Печенкин. – Я, например, тоже пил… А мне моя сказала: «Володь, не пей, а?» Ну я и бросил.
Молодая колебалась, не зная, верить или нет.
– Да он шутит! – выкрикнула старая. – Он всегда тут у нас шутит! – И засмеялась, широко разевая рот: – А-ха-ха-ха!
Печенкин усмехнулся, мотнул головой, отказываясь спорить, и, так и не определив, чьи семечки лучше, оттопырил карман пиджака и скомандовал:
– Ладно, сыпьте по стаканчику!
Илья ходил взад-вперед по своей комнате, прижимая к груди больную руку и кривясь от боли, повторял вслух как заклинание:
– Как можно жить вне партии в такой великий невиданный период? Пусть поздно, пусть после боев, но бои еще будут…
И вдруг услышал голос приближающегося отца, который тоже повторял странные слова, причем говорил он их громко, зычно, словно выступал перед публикой:
– Экспорт-импорт! Это вещи отсюда туда, а оттуда сюда! Экспорт-импорт! Это вещи отсюда туда, а оттуда сюда! Экспорт-импорт!
Взгляд Ильи заметался по комнате, он торопливо выключил свет, кинулся на диван, укрылся пледом с головой и замер.
Владимир Иванович открыл дверь, включил свет и, не обнаруживая сына, проговорил удивленно:
– Экспорт-импорт…
Но, заметив под пледом очертания лежащего тела, улыбнулся и, подходя, спросил – озорно и насмешливо:
– Что это ты там делаешь, сынок?
Илья не отозвался, и тогда, взяв плед за край, Печенкин сорвал его.
Илья лежал на спине, поджав ноги и прижимая к груди руку.
– Болит? – спросил отец.
– Нет, – преодолевая боль, ответил сын.
– Нет, – недовольно повторил отец. – Жалко, если не болит. Надо, чтоб болела! Чтоб не совал ее куда не следует!
Рассеянно глянув на лежащие на столе предметы из сундучка, Владимир Иванович переключился на другую тему:
– А мне мать сегодня на работу звонит: «Не волнуйся, Володя, наш сын коммунист!» Я говорю: «А чего я должен волноваться?! Чего я должен волноваться?! Пусть он кто угодно будет, только чтоб без членовредительства…»
Печенкин подошел к столу, постучал ногтем по полой скульптуре Ленина, взял из раскрытого мешка сухарик, бросил его в рот, громко и весело захрустел и спросил:
– В Швейцарии сушил, к подполью готовился?
Илья не ответил, лишь молча сел на диван, но Печенкину, похоже, и не нужен был его ответ.
– Я тебе сейчас скажу, ты расстроишься, но я все равно скажу, – заговорил Владимир Иванович громко и убежденно. – Нет тут ни коммунистов, ни демократов! Мне, когда в Москве, в Кремле, приз вручали – «Рыцарь российского бизнеса», я им знаешь как сказал: «Мы не белые, мы не красные, мы придонские!» Пять минут хлопали! Аплодировали…
Печенкин замолчал, успокаиваясь, пристально посмотрел на гипсового Ленина и воскликнул:
– Это ж Григорича наследство! А я все думаю, где это я видел? Ты представляешь, мы этот дом построили, пора переезжать, а как ему сказать – не знаем! Сказали – дом отдыха. Так он бродил все тут, местную парторганизацию искал. И хлеб в столовой тырил зачем-то…
Он задумчиво посмотрел на мешок с сухарями, пытаясь связать воспоминания и реальность, но новые воспоминания отвлекли:
– И челюсти свои все прятал…
Сундучок стоял на полу, и, присев к нему, Владимир Иванович продолжил свои воспоминания:
– Открываешь утром сахарницу – сахарку в чай посыпать, а там они лежат… Помер – так и не нашли, а новые не стали заказывать, все равно вроде… В гробу лежал, как младенчик, товарищ председатель Губчека…
Красный шелк знамени Печенкин измерил деловито и по-хозяйски – от кончика пальцев до плеча.
