Мороженое почти растаяло, подтекало снизу, и Илья с удовольствием слизывал выступающие белые капли. Наконец он закончил, вытер губы и ладони носовым платком и посмотрел по сторонам, размышляя, куда дальше направить свои стопы. Но в этот момент из «субурбана» выскочил Седой, семеня подбежал к Илье и спросил – официально и язвительно:
– Ну что, нагулялись, Илья Владимирович? Домой? До мамочки?
Илья перевел свой внимательный озабоченный взгляд на главного телохранителя и, склонив голову набок, задал неожиданный вопрос:
– А какую мы дадим вам кличку?
– Какую кличку? – раздраженно отмахнулся Седой. – Садитесь в машину.
– Вы забыли, что я вас завербовал? – с улыбкой напомнил Илья.
– Ты меня не вербовал, – огрызнулся Седой.
– Стоит только моей маме узнать, что вы меня потеряли…
– Кроме мамы есть еще и папа, – перебил его Седой и приказал: – В машину, Иваныч до трех отпустил.
– «Седой»! Как вам?
– Садись в машину! – требовал Седой.
– А пароль?
– Сам не сядешь – посадим!
– Есть такой пароль, что если я его назову, то вы меня сразу отпустите, – неожиданно высказался Илья.
– Нет такого пароля. Садись в машину!
– Есть. Спорим на мороженое! – Илья явно издевался.
– В машину! – прорычал Седой и уже взял Илью за локоть, чтобы потащить его к «субурбану», как молодой человек проговорил вдруг громко, отчетливо:
– Ангелина Георгиевна Всеславинская.
Седой отпустил руку и стоял молча и неподвижно.
Илья смотрел на него насмешливо и сожалеюще:
– Нет, не буду я вас вербовать. Лучше, пожалуй, уволю.
Седой не услышал, повернулся и затрусил к машине. Охранники замерли в нерешительности. Илья расправил плечи и спокойно, не торопясь, направился к зебре перехода. Седой смотрел сквозь стекло в его спину и кричал в трубку телефона:
– Иваныч, он откуда-то знает про Гелю. Все знает: имя, фамилию, отчество.
Печенкин долго молчал.
– Он уходит, Иваныч! – напомнил Седой.
Владимир Иванович нервно хохотнул:
– Знаешь поговорку: жена узнаёт последней…
– Так она последняя и осталась! Что делать, Иваныч? Он уходит!
– Чёрт с ним, пусть уходит, – поставил точку Печенкин.
Бодро, весело вышагивал Илья по привокзальному рыночку; не обращая внимания на возмущенные крики баб, подхватил на ходу из отверстого мешка жменю семечек и, лузгая их, остановился у прилавка, за которым одиноко пребывал продавец корейской моркови. Полноватый, с глазами-щелочками, похоже очень смешливый юноша-продавец не стоял на месте, а все время двигался: руки, ноги, туловище, голова, и с губ при этом слетали звуки яростных каратистских ударов:
– Бум! Джи! Кия!
Они смотрели друг на друга так, будто были знакомы сто лет, потом сто лет не виделись и вот теперь снова встретились.
– Ты Ким, – сказал Илья.
Кореец сдвинул у переносицы брови и проговорил несогласно и гордо:
– Я – Брюс!
– Нет, ты Ким! – настаивал Илья.
– Нет, я Брюс! Бум! Джи!
– Ну какой же ты Брюс, ты Ким! – Илья добродушно улыбался, но кореец увидел в этом насмешку. Он выскочил из‑за прилавка, встал в боевую позу, однако Илья поднял вверх руку, показывая свою забинтованную ладонь. Кореец склонил голову набок, вопрошая.
– Бандитская пуля, – объяснил Илья.
Кореец понимающе кивнул и стал смотреть по сторонам в поисках подходящего соперника, чтобы доказать, что он – Брюс. Пьющие чай кавказцы, пьющие водку алкаши, омоновцы с автоматами и казаки с нагайками – все они были не соперники. Тогда кореец молча подхватил с прилавка ведро с морковью и направился в сторону станции. Илья взялся за дужку ведра с другой стороны, и они пошли вместе – дружно, весело, в ногу.
Переступая через переплетение рельсов и пролезая под вагонами, молодые люди вышли на другую сторону станции, где было пустынно и грязно. На высоком бетонном заборе, за которым возвышались корпуса железнодорожных складов, висел большой черно-красный плакат, на котором был нарисован, и довольно умело, штурмовик в черной рубахе, галифе и сапогах, поднявший руку в фашистском приветствии. Как солнце с расходящимися лучами, над ним сияла слегка закамуфлированная фашистская свастика. Грозная надпись внизу свидетельствовала и предупреждала: «Охраняет “Русский порядок”».
Перед закрытыми железными воротами прохаживался человек, который, быть может, позировал для этого плаката, – белобрысый верзила в черной форме с повязкой-свастикой на рукаве. На боку его болталась резиновая дубинка.
Еще больше прищурив прищуренный глаз, кореец оценивающе посмотрел на противника. Этот ему подходил.
– Я – Брюс, – громко шепнул кореец Илье и, поставив ведро на землю, отправился на бой.
Фашист смотрел на инородца как на диковинку. Его белесые, словно обсыпанные мукой ресницы часто моргали.
– Эй, ты, дай закурить! – провокационно воскликнул кореец и встал в боевую позу.
– Что? Да я… – Фашист от возмущения задохнулся и кинулся вперед, отстегивая на ходу дубинку. – Да я тебя!
