Он попросил остановить машину около кафе «Кавказ» – хотелось побыть одному, обдумать то, что произошло, и решить, как жить дальше. Договорившись с Марго о встрече на следующий день в старом парке и поцеловавшись на прощание, Александр Сергеевич зашел в кафе, выпил подряд, не закусывая, три рюмки водки, предварительно ставя их на Пушкина и как бы мысленно чокаясь с «Макаровым», и ничего, конечно, не решил, но понял окончательно, что любит Марго и не любит Наташу. Единственное, чего было по-настоящему жалко, – это пальто. Но, решил Макаров, скоро лето, поэтому, выйдя из кафе, бросил гардеробный номерок в грязную лужу и направился домой, держа под мышкой Пушкина с «Макаровым», сунув руки в карманы брюк и зябко сутулясь, – день был холодный.
Он открыл дверь ключом и остановился на пороге. Напротив у стены стояла Наташа. Лицо ее было скорбно. На руках она держала встревоженного Осю. Мать и дитя внимательно всматривались в лицо мужа и отца.
– Ты прямо Родина-мать, – насмешливо сказал Макаров. – Так и стоишь здесь… со вчерашнего дня?
Но вместо ответа Наташа сделала два быстрых шага, прижалась и положила голову ему на плечо. Александр Сергеевич скривился как от боли, но взял себя в руки и решительно направился на кухню.
– Я так волновалась, Сашенька, так волновалась, – бормотала Наташа, семеня за ним следом.
Макаров поднимал крышки стоящих на плите кастрюль и заглядывал внутрь.
– Звонила Васе, звонила всем… Так волновалась, – повторяла Наташа, стоя за его спиной.
Макаров резко обернулся и спросил:
– А чего ты волновалась? – Насмешка не сходила с его губ.
– Тебя не было…
– Всю ночь? – предложил уточнить Макаров.
– Да, Сашенька, всю ночь и сегодня полдня…
– А почему ты не спрашиваешь, где я был… ночью?
– Совсем не важно, где ты был, важно, что ты вернулся. Ты вернулся…
– Без пальто. Почему ты не спрашиваешь, где мое пальто.
– Пальто? – Наташа вновь растерялась, но всего лишь на мгновение. – Это даже кстати, что теперь его нет. Ему уже сто лет. А мы купим тебе куртку, прекрасную теплую куртку на меху!
Теперь растерялся Макаров, но тоже ненадолго.
– Тогда почему ты не удивляешься, что от меня пахнет духами?
Наташа опустила глаза.
– Мне это неинтересно, – пробормотала она еле слышно, но Макаров услышал.
– Ах, тебе неинтересно! – воскликнул он. – А может, это я тебе неинтересен? Безразличен? Я для тебя ноль без палочки, тьфу, пустое место! Молчишь? А знаешь, почему ты молчишь? Потому что тебе нечего сказать!
Наташа подняла глаза и прошептала:
– Я люблю тебя.
– Довольно! – закричал Макаров, не желая, боясь это слышать. – Есть давай! Я жрать хочу.
– Тише, Сашенька, Осю испугаешь, – попросила Наташа.
Макаров внимательно посмотрел в испуганные глаза сына, и вновь губы его насмешливо скривились.
– Пусть привыкает… – сказал он загадочно и решительным шагом направился в кабинет.
Он сел в кресло, положил на стол Пушкина, уперся в него локтем, а лбом в ладонь, то ли остывая, то ли заводясь еще больше. Одним словом – размышлял. Так прошло несколько минут. В дверь осторожно постучали.
– Войдите! – крикнул Макаров, выпрямился и обернулся.
Наташа вошла неслышно и остановилась у стены. Оси не было – видимо, Наташа оставила его в манеже.
– Все готово, можно идти обедать, – сказала она и постаралась улыбнуться.
Макаров важно кивнул. Наташа не уходила. Александр Сергеевич посмотрел на нее удивленно. Она готовилась сказать что-то.
– Сашенька, – заговорила она очень волнуясь, – Сашенька… Дело в том… дело в том, что я перед тобой очень виновата.
– Конечно виновата! – воскликнул Макаров, вскакивая с кресла. – Конечно виновата! В чем?
– Понимаешь, Сашенька, вчера, когда тебя не было… Я убирала у тебя в кабинете… Я вытирала пыль на столе… – От волнения на Наташином лице даже выступили розовые пятна. – Я не хотела… Это случайно… Просто взгляд упал, и я прочла…
– Что ты прочла?
– Это, – Наташа указала испуганным взглядом на стопку лежащих на столе листов писчей бумаги. Макаров посмотрел туда же. Это были заявления, его, Макарова, заявления в милицию, написанные им по образцу, подсказанному Головлевым. Текст заявления был прост:
«Я, Макаров А. С., нашел на улице пистолет “Макаров” и несу его вам сдавать».
Дальше следовали подпись и число. Макаров написал этих заявлений сразу штук тридцать, на месяц вперед, чтобы не писать каждый день, и забыл спрятать в стол.
– Что это, Саша, объясни мне, я не понимаю, – просила Наташа.
– Это? – спросил Макаров, глядя на бумажную стопку.
– Да…
– Это? – Макаров указал на заявления пальцем.
– Да, Саша, что это?
– Это… – Губы Макарова скривились, его стал разбирать изнутри, веселить и щекотать хохот. Надо было срочно, немедленно ответить ей и себе, и Макаров ответил: – Это… поэма…
– Поэма? – Наташа растерянно заморгала.
– Да, поэма! – воскликнул Макаров.
– Поэма… А как она… – хотела поверить Наташа, хотела, но пока не могла. – Как она называется?
– «Макаров», – уверенно ответил Макаров. – Моя лучшая вещь. Помнишь, я обещал, что напишу такое, что ты ахнешь?
– Да, Саша, но… что это? – Наташа уже почти верила, но ничего не понимала.
