«Заклинание Драконье Дыхание было составлено исключительно ради инверсии магической энергии, которой ты уже давно не обладаешь. Будучи неполноценной сущностью, ты вынужден помогать своей силе понять твои желания с помощью привычных способов, запечатлённых на твоём разуме и душе — заклинаний. Однако же сила бога остаётся силой бога, это энергия иной природы. По сути, ты больше не владеешь гурханой, и ты не можешь инвертировать её в антимагический пламень. Возможно, что не сможешь уже никогда».
Старый дракон тоже не мог молчать, пока тратил последние силы, чтобы оправдать смысл своего существования:
«Скорее! Скорее, помоги! Ты дал слово!»
Зарычав, Туарэй стал повторять ритуал сначала. Его руки, чешуйчатая левая и бронзовая правая двигались очень быстро, речитатив слился в один непрерывный звук с разными тональностями, сложенные мизинцы оказались перед распахнутым ртом и на этот раз поток белого пламени ударил по яйцу.
«Получается! Не сбавляй напора!»
Гигантский самоцвет раскалялся всё сильнее, и только глаза бога могли наблюдать, как менялся его цвет, но гораздо ярче разгорался отпечаток яйца в Астрале. В разноцветных потоках имматериума с ужасной неспешностью рождалось нечто воистину эпохальное, новое солнце. Если бы это невиданное имело материальное тело, то своей массой раскололо бы Мир Павшего Дракона до самой сердцевины. Вскоре даже восприятие бога не смогло больше вмещать понимание того, что зрело в яйце, как не могло восприятие насекомого объять пониманием человека. Но присутствие
Тем временем оболочка бога начала сыпаться. И без того обугленная плоть незавершённого, повреждённого божества превращалась в золу и проваливалась внутрь, обнажая чёрные кости с тлеющими трещинами. Туарэй действительно не обладал больше гурханой, но у его человеческой, не перерождённой части оставалось ещё гвехацу. И именно эту бесценную силу жизни он сжигал теперь. Божественная часть его сущности была бессмертной и зависела только от молитв, но смертная часть отдавала годы, рассыпаясь на глазах. Он думал о том, сможет ли существовать в половине своей, незавершённой форме естества, но продолжал дуть; понимал, что вот-вот погибнет, но продолжал выдыхать белый пламень, потому что решение было принято, а божественная воля не поворачивается вспять.
«Ещё немного… Ещё чуть-чуть…»
Омекрагогаш пошатнулся, издал высокий клёкот и поток его пламени истончился, а потом иссяк. Громадная туша рухнула на подкошенных лапах и удар поднял волну жидкого золота. Туарэй остался один.
«Не… прекращай… Не… пре… Это будет… самый… великий… поступок… Это…»
Бог продолжал. Его поток превратил гигантское яйцо в средоточие света, чуждого всему материальному, недосягаемо белого и чистого. Золото уже не кипело, а поднималось туманом и распадалось; сквозь всё естество Туарэя прорастала боль, от которой перемалывались кости и выкипали остатки крови, но он продолжал, видя, как уходят последние минуты, и небо над горами становится белым как в самый ясный летний день… Раздался гром, вершина яйца треснула, огонь иссяк.
То, что осталось от бога, начало заваливаться, и упало бы рядом с бездыханной тушей Омекрагогаша, если бы Доргонмаур не скользнул в левую ладонь; правая, бронзовая рука, уже отпала сама собой и погрузилась в озеро. От тела остались лишь обугленные черепки и зола, Туарэй понял, что не может двигаться, едва держится за материальный мир и вот-вот будет выдворен за Кромку, только оружие первого Императора-дракона ещё поддерживало его бытие.
Не имея больше глаз, теперь бог воспринимал мир внутренним оком, и мог следить, как колоссальная аура, формировавшаяся во время нагрева яйца, стягивается в сверхплотную энергетическую сингулярность. Громовое эхо гуляло по всему Астралу, и каждый одарённый маг Валемара сейчас слышал, как с треском ломалась скорлупа, и многие могли видеть отсветы того невыразимо могущественного существа, которое пришло в бытие. Своим внутренним оком Туарэй следил, как сингулярность приобрела черты гуманоидного существа, наделённого парой крыльев и хвостом, лучше рассмотреть не удалось, уж слишком ярко оно пылало, — ярче солнца, на которое драконы могли и любили смотреть подолгу.
Оно наконец освободилось и пошло по золотому озеру, надвигаясь на его слепнущее сознание. Туарэй не знал, что ему кажется, а что действительно происходит, но сущность как будто обняла то, что осталось от его сосуда, подняла и понесла, как ребёнка. Ему казалось, что почти разрушенное тело помещается внутрь пустой скорлупы, части которой сдвигаются и трещины зарастают.
