Понедѣльникъ былъ днемъ безконечныхъ неожиданностей для сэра Антони. Онъ рано всталъ и, сидя за легкимъ завтракомъ въ присутствіи бдительнаго Оксвича, былъ въ нервномъ состояніи. Волненія его начались съ прибытіемъ утренней почты. Онъ былъ разстроенъ тѣхъ, что за послѣдніе дни никакъ не могъ добиться ни свиданія съ Филиппомъ, ни даже отвѣта по телефону; посланной его оставилъ записку Филиппу съ просьбой дать о себѣ немедленно знать. Тони очень интересовался дѣломъ объ убійствѣ капитана, и былъ сердитъ на Филиппа за то, что тотъ ничего не сообщалъ ему. Тони нужно было разспросить Филиппа о тысячѣ вещей, о тысячѣ предположеній, — и онъ былъ твердо убѣжденъ, что утренняя почта принесетъ ему какія-нибудь вѣсти. Но среди писемъ не было ничего, даже открытки отъ Филиппа. Тони получилъ, по обыкновенію, множество приглашеній на разныя свѣтскія торжества, затѣмъ письмо отъ Джозефины, которая стала ему уже надоѣдать за послѣдніе дни, такъ какъ онъ слишкомъ часто видѣлся съ нею. Пришло также взволнованное письмо отъ портного, умолявшаго его придти примѣрить недавно заказанный костюмъ, и кромѣ того письмо отъ сестры Тони, м-ссъ Эппльбай. Прочтя это письмо, Тони заявилъ Оксвичу, что къ завтраку будетъ его сестра.
— Слушаю, сэръ. Но сегодня день турецкой бани.
— Придется отложить до завтра.
— Слушаю, сэръ. Но завтра у васъ урокъ на банджо, затѣмъ примѣрка фрака и выборъ новаго шоффёра.
Тони отряхнулъ съ отворота оливковаго халата крошки хлѣба.
— Послушайте, Оксвичъ, — сказалъ онъ съ отчаянной рѣшимостью: — мнѣ не придется быть въ турецкой банѣ на этой недѣлѣ; вотъ все, что я могу сказать.
— Боюсь, что вы правы, сэръ. Не придется.
— Къ завтраку будетъ и мой племянникъ, — сталъ Тоня, какъ бы извиняясь.
— Мастеръ Орасъ? — спросилъ Оксвичъ, видимо огорченный.
— У меня не сорокъ племянниковъ. Конечно, мастеръ Орасъ.
— Такъ, можетъ быть, лучше запереть папиросы, сэръ?
— Да. А теперь обсудимъ меню лэнча.
Только-что они перешли въ разрѣшенію важнаго вопроса о лэнчѣ, какъ произошло третье событіе, столь значительное, что вопросъ о лэнчѣ въ понедѣльникъ былъ забытъ и уже никогда болѣе не обсуждался. Въ столовую вошелъ слуга и доложилъ о какомъ-то человѣкѣ, который желаетъ поговорить съ сэромъ Антони.
Оксвичъ отправился, чтобы выяснить посѣтителю нелѣпость самаго предположенія, что сэръ Антони можетъ принять кого-нибудь въ столь ранній утренній часъ. Сэръ Антони погрузился въ чтеніе новаго рода рекламъ въ «Times», но Оксвичъ быстра вернулся.
— Пришелъ какой-то человѣкъ съ серебрянымъ блюдомъ, сэръ Антони, то-есть не серебрянымъ, а металлическимъ.
— Ну, такъ что же?
— Да тамъ что-то такое нацарапано, и онъ говоритъ, что дастъ блюдо только вамъ. Это какой-то человѣкъ съ Темзы. Я бы, сэръ, почтительно посовѣтовалъ вамъ принять его.
Ввели страннаго посѣтителя, который оказался толстымъ человѣкомъ въ синей блузѣ съ серебряными пуговицами, служащимъ рѣчного общества. Онъ держалъ подъ мышкой завернутое въ газетную бумагу блюдо изъ бѣлаго металла…
— Съ добрымъ утромъ, сэръ, — Оказалъ онъ, снимая шляпу. — Вотъ это я нашелъ сегодня у себя въ лодкѣ. Мнѣ ѣхать сюда было далеко; три шиллинга истратилъ на ѣзду и полъ-дня потерялъ. Я нашелъ вотъ это въ половинѣ восьмого. — Онъ передалъ блюдо Тони. — Увидите, тутъ что-то для васъ нацарапано, — прибавилъ онъ.
Взявъ блюдо, Тони повертѣлъ его въ рукахъ, замѣтилъ, что оно согнуто, и дѣйствительно нашелъ нѣсколько строкъ, нацарапанныхъ острымъ орудіемъ.
«Снесите это сэру Антони Гидрингу. Девоншайръ Мэвшіонсъ. Лондонъ. Вознаградитъ. Схваченъ. Кажется, везутъ въ Гранъ-Этанъ, но…»
Больше ничего не было написано. Тони прочиталъ нѣсколько разъ, ничего не понимая, потомъ передалъ Оксвичу, который былъ польщенъ выказаннымъ ему довѣріемъ, и постарался проявить геніальность.
— Тутъ дѣло о мистерѣ Мастерсѣ, сэръ, — сказалъ онъ. — Это его захватили; я не сомнѣваюсь.
— Я тоже такъ думаю. Но что такое Гранъ-Этанъ?
Они обратились-было съ этимъ вопросомъ къ принесшему блюдо, но тотъ никакихъ объясненій не могъ дать; онъ повторилъ только, что нашелъ блюдо у себя въ лодкѣ, у одной изъ пристаней въ Попларѣ.
— Какъ долго оно тамъ пролежало? — спросилъ Оксвичъ.
— Всю ночь, сэръ.
