А тут незадолго до проведения чугунки проехал по тракту на Дальний Восток цесаревич Николай Романов. И память оставил он о себе: крест у Семилужков, крест у Халдеевой, у Ешима часовня. Сказывают, где ни сходил по надобе цесаревич с кареты, всюду кресты да часовни потом поставили.
— Прямо светопреставленье тут было, — говорит Трофим Алешке. — Понаехало урядников этих пропасть. Едут верхами наперед кареты и на версту гонят с тракта встречных и поперечных…
— Лошади небось иноходцы были? — спрашивает Алешка.
— Известно… Не чета нашим.
Трофимова кляча хвостом и гривой отбивается от паутов и слепней. Шлея сбилась набок, и на месте, где она была, остался мыльно-потный след.
— Днем паут, — говорит Трофим, — ночью комар, никогда летом покою нет скотине.
Тут закачало, затрясло Алешку: рытвины в колее попались по самые оси.
— Царева карета небось на рессорах была? — спрашивает Алешка.
— Рессоры рессорами, да и тракт-то — за месяц до проезда цесаревича согнали со всей округи сюда мужиков. Месяц скоблили да трамбовали…
Отъехали Трофим и Алешка всего только верст двадцать от города, но, видать, здорово утомился Алешка. Притулился головой на узелок и посапывает.
— Покурим, что ли? — говорит Трофим.
Алешка не отзывается.
— Ну поспи — пристал небось.
На выезде из семилуженской поскотины нагнал их гоньбовой. Молодой ямщик ухарем сидел на облучке. В ходке, развалившись, покачивались ардашевский старшина Данила Хоромных и волостной писарь. Невдомек было Трофиму картуз приподнять, сразу о своем:
— Как насчет мобилизации?
Старшина даже головы не повернул.
— Фуражку бы снял. С начальством разговариваешь, — строго сказал он Трофиму.
Спохватился Трофим, ловко сбил с головы картуз.
— Извините, так что виноват! — крикнул он.
Но ходок с начальством прокатил уже мимо. Сквозь пыль виднелись только фуражка старшины и шляпа писаря.
— Задачливы стали, — махнул рукой Трофим.
Свой же деревенский мужик Данила Хоромных, а поди попробуй стать с ним в обхождении на равную ногу. Понятно, видный он в селе богатей, надо бы оказать почтение, но не умел Трофим… А может, и не хотел.
У Халдеевской грани вышел из березника на тракт старик один. Заморенный на вид, с котомкой на спине, в меховой шапке-татарке.
— Покурить бы, земляк, — сказал он, юрко сторонясь с дороги.
Потом приноровился было сесть на телегу, но, глянув на клячу, зашагал рядом.
— А не жарко тебе? — кнутовищем показал Трофим на шапку-татарку старика.
— В Иркутск вот пробираюсь, — не в ответ сказал старик, — одного сына тут прикантрамили, другой в Иркутске того же дожидается, в тюрьме.
Трофим полез в карман за кисетом.
— Да, хорошего мало, — вздохнул он и сунул старику кисет. — Податями да недоимками наготово задавили. К тому же и кабинетские земли приказ обратно отобрать… Раз только и посеяли… попользовались при Советской власти.
— Чего тут, — сказал старик, торопливо закручивая цигарку, — всё отберут…
Трофим соскочил с телеги, зашагал рядом со стариком.
— Да как ни гни они нашего брата, а не устоять им. Не-ет, — протянул старик, — ни за что не устоять…
Говорил старик с азартом, точно его не один Трофим слушал, а толпа целая.
— Раз они не по пути пошли, хана им… Вот помянешь меня потом. Каюк им будет!
Под азарт старика приободрился Трофим, веселей зашагал.
— Ладно бы, — сказал он, — а то у меня парень-то на очереди.
Старик заговорил чуть тише, точно секрет говорил:
— В тайгу надо двинуть новобранцам…
Трофим глянул на Алешку. Спал тот калачиком, голова сползла с узелка.
— А то бы всем подняться как одному… — продолжал старик торопливо. — Мужик с вилами, баба с ухватом — и пошли лупить золотопогонников этих…
Вдруг старик оборвал речь и круто свернул с тракта.
— Ну, езжай, — сказал он Трофиму, — пеший конному не товарищ!
И сам направился к березняку. Там стояло возов десять с сеном. Мужики у костра кипятили чай. К мужикам этим и торопился, видать, старик.
Ямщик, который вез ардашевское начальство, ехал уже обратно. Ехал он легкой рысью, сам сидел в ходке.
— Чего так скоро? — подивился Трофим. — Ай где свалил наше начальство?
Ямщик придержал коней.
— Отесовцы, брат, встретили нас! — криком ответил он. — Приказали пешком переть до дому вашим господам.
Ямщик ухарски заправил чуб под картуз.
— Человек восемь отесовцев. Оборуженные с ног до головы. На ве́ршне все.
— Эх ты, — пожалел Трофим ямщика, — выходит, даром прогонял лошадей…
— Пошто даром? Заставили сполна уплатить прогонные. — Ямщик весело потряс карман и тронул коней.
Начальство свое нагнал Трофим за Камаевкой. Шли старшина и писарь рядом, сбоку канавы. У обоих была легкая поклажа. Писарь широко размахивал руками. Видать, что-то доказывал старшине.
— Не мешает проманежиться, — ухмыльнулся Трофим в бороду.
Неловко было с разговором лезть, нехорошо казалось и молчком проехать. Наконец решился Трофим, окликнул:
— Давай садитесь… Доедем помаленьку.
В ответ начальство даже не глянуло. Может, со стыда они, но Трофим понял по-своему: гордость не дозволяет.
От всего сердца пожелал Трофим: еще бы лучше надо их проучить. И задергал вожжами, чтоб поскорей отъехать.
