ков относится не просто с большим уважением, но с затаенным удивлениём перед душевными качествами этой женщины, глубокой сердечной
привязанности Пушкина. С Софи Карамзиной он обращается запросто,
целует ручку, говорит комплименты. К Екатерине Андреевне — сохраняя дистанцию. Голос ее глубокий и ровный. Говорит она просто и чаще по-русски.
Александр Карамзин, так же как и его брат Андрей, которому адресованы
письма из сафьянового альбома, офицер гвардейской артиллерии. Честный, смелый, ловкий, умный, насмешливый, то и дело попадающий на
гауптвахту за манкирование службой. Знает цену обществу, но жить без
общества не может. («Свет» всегда изобилует знающими ему «цену», но
как редки в нем те, что могут пренебречь им!)
А вот и Жорж Дантес появляется в доме. Он никакой. В этом отврати
тельная прелесть его образа. У него нет голоса, нет облика. Он складывается из отношения к нему других. Каждый раз, показывая его, Андроников
избирает посредника. Софи Карамзина считает его очень милым. Ей
кажется, что она не принимает его всерьез. Это часто случается с умными
женщинами, питающими тайную склонность к статным рассказчикам анекдотов. Даже проницательная Екатерина Андреевна как-то уже и не пред
ставляет себе общества без Дантеса, находит его веселым и остроумным.
Он дружит с Александром Карамзиным, достает французскую помаду для
Софии.
Он при литераторах, он при дамах, он при военных и, что придает ему особую привлекательность, — он при дворе
.
Об этом, разумеется, не говорят вслух, и многие из кружка Карамзиных вряд ли себе в этом
признаются — какое это имеет значение
? Увы, имеет!
Обаяние высшей
власти — рабство, которое не выдавить из себя даже независимому и образованному дворянину
.
У Карамзиных постоянно бывают Петр Андреевич Вяземский (брат Екате
рины Андреевны), Василий Андреевич Жуковский, Александр Иванович
Тургенев —
для каждого из них у Андроникова
свой
голос
.
Чуть ли не
ежедневно заходит сановник и композитор Михаил Юрьевич Виельгор
ский
.
В произношении фамилии композитора рассказчик подчеркивает
первую, певучую часть, и для его образа этого оказывается достаточно
.
Мы ждем Пушкина
.
Он есть или его еще нет? Не пропустили ли мы в нашем
напряженном внимании той секунды, когда он вошел? Как странно —
можно приблизиться к Софье и Александру Карамзиным, к Дантесу, к
случайным, едва мелькнувшим фигурам, чуть ли не потрогать их, а к
Пушкину нельзя Мы видим его, чувствуем, но он все время на
рас
стоянии
.
Мы поняли его приближение по тому, как изменилось вдруг наше отношение к людям, населявшим этот мир
.
Их повседневность обернулась
своей неприглядностью
.
Не было Пушкина — все было изящно, мило,
умно
.
Показался Пушкин — и то же самое стало плоско, убого, бездушно
.
А его еще нет, он там, за кадром, и чем ближе к нему, тем нам труднее,
точно мы приближаемся к огню
.
Один лишь раз в рассказе мы подошли к
нему вплотную, но это случилось много позже
.
Приблизиться нельзя — образ поэта создается не приемом, а болью
рассказчика, который не
смеет
подойти
к
Пушкину,
страдает
за него и заражает страданием нас
.
Они все живут — поэт мучается
.
От всего — малого, пустякового, боль
шого, сложного
.
Оттого, что надо ехать на один раут и нельзя не быть на
другом, оттого, что, придя усталым домой, во втором часу ночи застает у
себя веселящихся друзей и к ним надо непременно выйти, а он все-таки не
выходит, запирается у себя, и раздражен, раздражен до крайности
.
Оттого,
что надо брать деньги у ростовщиков под залог столового серебра, и оттого, что цензура запретила статью о Радищеве
.
И все словно сговори
лись: ни в чем не видят ничего особенного, не видят того, что видит он, —
искажения естественных человеческих отношений. Ах, Дантес без ума от
Натали, он ухаживает за женой поэта — что ж тут такого; это так комично. Владимир Федорович Одоевский, друг и соратник по «Современнику»,
затевает издание журнала в пику «Современнику» и намеревается перетя
нуть к себе его авторов. Отчего бы и нет? И Александр Карамзин, честный и умный Александр Карамзин, друг сердечный, собирается печататься в этом журнале и приглашает туда брата, хотя верно знает, так же как знает это и Одоевский, что новое предприятие подорвет положение «Современника», и без того трудное. Знают и все-таки делают. Успокаивают себя,
должно быть, тем, что не важно, где ты печатаешься, важно — что ты
пишешь (милая сентенция, нередко облегчающая предательство). Здесь
норма — компромисс разного толка, общественный и интимный. А он —
ненавистник компромисса, и каждый шаг по правилам «святого благоразу
мия» сжигает его.
«...Мы могли открыть настоящий бал, и всем было очень весело, судя по
их лицам, кроме только Александра Пушкина, который все время был
грустен, задумчив и озабочен. Он
своей
тоской
и на
меня тоску
наводит.
Его блуждающий, дикий, рассеянный взгляд поми
нутно устремлялся с вызывающим тревогу вниманием на жену и Дантеса, который продолжал те же шутки, что и раньше, — не отходя ни на шаг от Екатерины Гончаровой, он издали бросал страстные взгляды на Натали, а под конец все-таки танцевал с ней мазурку. Жалко было смотреть на лицо
