Кино живет дублями и их отбором, театр
живет повтором, рядовым спектаклем. На телевидении играешь единственный раз, сегодня, сейчас. Если переда
ча повторяется, тиражируется —
это чисто техническая задача. Актер на телевидении играет один раз, сразу обращаясь ко всем, к каждому. Мне кажется, что это ощущение единственности данного представления составляет одну из главных особенностей актерской работы на телевидении.
С чем это сравнить? С театральной премьерой без последующих спектаклей? Попробуйте в театре предложить актерам репетировать пьесу, заранее зная, что она пройдет один раз. Ничего не получится. Другой настрой, другое искусство.
Однажды можно показывать либо сделанное совершенно, закрепленное многогранным опытом в других видах искусства — так переносятся на телевидение готовые театральные спектакли, эстрадные номера, — либо попробовать импровизировать в этот единственный раз, вдохновившись единственностью, особой атмосферой, когда ты говоришь не со зрительным залом, а с каждым из многих отдельно.
Это, по
-
моему, и только это и есть телевидение. Передача должна отличаться от
репетиции гораздо сильнее, чем отличается генеральная в театре от премьеры.
—
Вы говорите: импровизация. Но почему?
—
Потому что должно быть соответствие
между мерой внимания зрителя и отдачей,
мощностью работы актера. Театр, эстрада,
кино —
искусства публичные. Зритель
затрачивает целый ряд усилий для того,
чтобы начать смотреть: покупает билеты,
собирается, сдает пальто и, наконец, главное — объединяется с другими зрителями в
новое и живое тело — зрительный зал.
Телевидение —
искусство личное. Путь
зрителя к телеспектаклю короток — поворот ручки настройки. Поэтому внутренний
настрой зрителя невысок. Чтобы произошел
контакт, актер не должен говорить с одним
не вполне внимательным человеком, сидящим дома, как говорят с готовой слушать
массой. Способ игры, мера подготовленности актера должны быть уравновешены с
мерой начальной заинтересованности
зрителя.
Отсюда вывод —
для меня телевидение — искусство эскизное, допускающее гораздо больше импровизации в момент представления, чем кино и театр. В этом привлекательность, в этом своеобразие.
—
Но в э
том ведь и опасность! Опасность
«выдать» в эфир несделанное!?
— Да, но эскиз не должен быть небрежным. Незаконченное, несделанное вообще нельзя показывать. Играть для каждого отдельно вовсе не значит играть по
-
домашнему — безответственно и не затрачиваясь. Импровизация должна иметь твердую, но очень подвижную основу. Все эти проблемы встали передо мной, когда в 1965 году по инициативе моего друга —
талантливого и опытного телевизионного режиссера Александра Аркадьевича Белинского —я взялся за сложное дело — прочесть по телевидению всего «Евгения Онегина».
Восемь
глав —
восемь передач. На эстраде я «Онегина» не читал, наизусть его не знал. Большая любовь к произведению пришла ко мне как раз в этот год, была для меня новой, волнующей.
Итак, любовь к произведению, довольно хорошее знание биографии, жизни, характера Пушкина и полное незнание текста. Меня взволновало само сочетание Пушкин — телевидение. Оно показалось мне очень органичным. Уже первая строфа романа в стихах идеально выражает интимное, личное обращение к читателю
-
зрителю, настойчивое, доверительное, которое так свойственно маленькому экрану.
«
Не мысля гордый свет забавить,
Вниманье дружбы возлюбя,
Хотел бы я тебе представить
Залог достойнее тебя,
Достойнее души прекрасной,
Святой исполненной мечты,
Поэзии живой и ясной,
Высоких дум и простоты;
Но так и быть — рукой пристрастной
Прими собранье пестрых глав,
Полусмешных, полупечальных,
Простонародных, идеальных,
Небрежный плод моих забав,
Бессонниц, легких вдохновений,
Незрелых и увядших лет,
Ума холодных наблюдений
И сердца горестных замет».
Вот идеальная для меня формулиров
ка
краткого, к чему должен стремиться я, актер, на телевидении, — легкое вдохновение, не обнажение, не катарсис — это прекрасный удел театра, — а легкое, адресованное на ты, вдохновение.
Я сделал попытку передать зрителям свое первое ощущение от романа, а не плод изучения его. Я попытался эскизно сыграть автора, проводя его в восьми главах через восемь лет жизни, реальной, пушкинской
.
Был общий замысел, был замысел оформления и стилистики каждой главы. Я учил текст — главу в три
-
четыре дня, и мы начинали поиски действенного, интонационного, пластического зрительного характера рассказчика. Все остальные характеры были производными от него. После трех глав мы темпа не выдержали и стали показывать по главе в месяц.
Мы намечали в поиске физическое и духовное состояние Пушкина. Герои зависели от этого состояния, были изменчивы от главы к главе. Скажем, 5
-
я глава (именины), ее мы определили как ночь всплеска хмельного воображения, когда Пушкин не успевает за летящими к нему образами и рифмами, когда он сам доволен собой и забывает до утра свое одинокое затворничество.
В этой буйной главе — всех любит и ко всем ироничен. К Ленскому больше всего. 6
-
