— Подождите, Валя! — И та прикрыла дверь.
— Обязательно рожать? — тихо спросила я.
— А вам что, не хочется?
— Нет… Я не знаю… Это все очень неожиданно.
— А по-моему, все очень естественно и закономерно, — сухо сказала врач. — Сколько вам? — Она заглянула в карточку. — Ну что ж. Рожают и моложе. Чего вы боитесь?
Я молчала и стояла, опустив голову. На секунду я забыла, где нахожусь.
— Вы замужем? — помедлив, спросила врач.
— Нет.
Почему я не уходила? Чего ждала?
— Ну разумеется, — пробормотала она, словно про себя. И вздохнула: — Что ж… Есть другой выход — аборт. Но я вам советую все-таки рожать. Вы, разумеется, поступите по-своему. Вы все поступаете по-своему. С этим ничего не поделаешь. Вы все неисправимы. Хорошо это или плохо — не знаю. Знаю только, что с вами нужно иметь запасное сердце… или вообще не иметь. До свидания!
От консультации до нашего дома каких-нибудь пятнадцать минут ходьбы, если напрямик, но я отправилась обходной дорогой, через «маслянку». Так называется старый городской район. Тут сразу окунаешься в тихую кишлачную жизнь. Вдоль дороги ходят овцы и жуют пожухлую траву. Около водоразборных колонок женщины полощут белье. В закутках квохчут куры. Дети играют около глинобитных дувалов, а старики сидят там же на корточках. Кажется, что время тут идет каким-то неспешным ходом, что все здесь неизменно: старики никогда не умрут, а дети никогда не вырастут.
Но едва минуешь «маслянку» и выйдешь к воротам хлопкоочистительного завода, тебя сразу всасывает другой, неумолимый бег жизни. Длинной чередой тянутся по грохочущему шоссе огромные машины, тракторы с прицепами, снова машины и снова тракторы. Через открытые заводские ворота видно асфальтовое поле, а на нем бурты хлопка, будто какие-то немыслимые сугробы, не тающие под солнцем. Сразу представляешь поля — квадратные, прямоугольные, без конца и края, с миллионами хлопковых коробочек, и на них, точно разноцветный высев, платья, загорелые спины, косынки, белые платки сборщиков…
А ближе к горам тоже идет нетерпеливая осенняя маета. Стучат яблоки, падая в деревянные ящики, виноградные гроздья оттягивают руки, крутобокие арбузы заполняют кузова машин.
Ну а эти блестящие башни нефтеперерабатывающего завода на окраине города, эти серые и кряжистые корпуса маминого масложиркомбината — взгляните! Там тоже забвенье в работе.
«Значит, что же? — думала я. — Выходит, пока жив, нельзя отрешиться от всего этого круговращения, как ни старайся. Горе ли, боль ли, мука ли, а сердце бьется. Требовательно, жестко. Я несу в себе еще одно маленькое сердце. Крошечный атом, каким и я была когда-то. В моей власти его убить или вырастить для неба и солнца. Как странно, страшно и необыкновенно! Что же важнее: моя свободная жизнь или эта новая, зреющая во мне?»
Я пересекла дорогу, оставив позади тихую «маслянку», и по пыльному тротуару вдоль бетонного забора вышла к проходной маминого комбината. Мне и раньше приходилось иной раз вызывать маму по телефону (ее бухгалтерия размещалась в цеховом корпусе), но никогда она не прибегала так быстро, взволнованная и запыхавшаяся.
— Что стряслось? — крикнула она еще по ту сторону металлической вертушки.
— Выйдем отсюда…
Думаю, она сразу догадалась. Но ей не хотелось верить до последней минуты.
— Ну, что, что? Ну, не тяни!
— Мама, я была в консультации. То, о чем мы говорили, подтвердилось.
— Что подтвердилось? Что? — Она цеплялась за какую-то несуществующую соломинку.
— Ты же понимаешь что. Я беременна. Уже два месяца.
Мама ахнула и стиснула руки на груди.
— Так я и знала! Господи! Да что ж это такое! — воскликнула она с неподдельным отчаянием. — За что мне такое наказание?
— Послушай, мама…
— Что я такого сделала? В чем провинилась? За что вы все меня мытарите? Сведете вы меня в могилу!
Когда она так причитает, мне хочется заткнуть уши и бежать без оглядки куда попало. В давнее время, когда был спрос на кликуш, моя мама стала бы незаменимым человеком… Закусив губу, я ждала. Старуха вахтерша поглядывала на нас через окошечко с жадным любопытством.
— Дожилась до позора, господи! Как теперь людям в глаза смотреть?
— Какой позор, мама? Успокойся, не кричи. Да не кричи же! — сказала я с закипающим раздражением. — Что ты, в самом деле… Ты же сама была в таком положении.
— Я? Ты мне это говоришь? Бессовестная! Как тебе не стыдно? Разве я вас на стороне нагуляла? Мы в законном браке с отцом были! Ох господи! Да лучше бы я тебя такую не рожала! — вырвалось у нее.
— Ну что ж, убей, — сказала я с какой-то незнакомой мне брезгливостью к ее страдальческому лицу и голосу.
— Отец тебя убьет, отец! Ты лучше не говори ему, дуреха несчастная. Молчи, не смей говорить! Господи, господи! Чуяло мое сердце! Два месяца, это точно? — уже спокойней спросила она.
— Да.
