— Добегалась, догулялась! Слушай, что я тебе скажу. Отцу ни слова, а то беда будет. Потом узнает, бог с ним — возьму на себя. Всю жизнь из-за вас страдаю… — Она жалобно сморщилась. — Сегодня пойдем к Розе Яковлевне договариваться. Ты думаешь, это просто? Там такая очередь, что, пока дождешься, будет поздно. Ох господи! Стыд-то какой!
— Мама…
— Рублей в пятьдесят обойдется, чтобы без очереди. Да еще тридцать… — лихорадочно соображала она. — Роза Яковлевна устроит. Должна устроить. Я ей тоже услуги оказывала.
Я засмеялась.
— Знаешь, мама, тебе не придется тратиться. Я буду бесплатно рожать.
— Замолчи, дуреха! — отмахнулась она. — Плакать надо, а она гогочет. В кого ты такая пошла?
В самом деле, в кого мы такие пошли? Почему мы так часто не походим на своих родителей, а если замечаем вдруг сходство, то пугаемся и в страхе думаем: нет, нет, ни за что!
— Я буду рожать, понимаешь? Ты слышишь меня: я бу-ду ро-жать!
Пока мама переваривала этот новый ужас, дверь проходной распахнулась и высунулась вахтерша.
— Чаво ты, Нина Алексеевна, дочке рожать запрещаешь? — елейно запела она. — Да рази ж так можно? Пущай рожает!
Всё! Теперь весь масложиркомбинат знал, что у Нины Алексеевны Соломиной («Ну, эта бухгалтерша, знаешь?») безмужняя дочь ждет ребёнка. Бедная мама!..
Она шла за мной по пятам до самого дома: то угрожала, то плакала, то умоляла. Уже в нашем дворе я не выдержала, остановилась и сказала:
— Мама, помолчи минутку. Я тебе сейчас все объясню. И не будем больше об этом говорить. Ребенок не виноват, что все так получилось. Это раз. Виновата я. Это два.
— Есть еще и три, полоумная?
— Есть и три. Я его люблю.
— Кого? — вскрикнула она. — Да там ничего еще нет!
— Я говорю о Максиме, мама. Все не так просто, как ты думаешь. Я хочу, чтобы его ребенок остался жив.
Мама онемела.
— Так он же тебя… бросил! — вымолвила она наконец.
— Ну и что? А я не могу выкинуть его из памяти. И мстить ему ребенком не желаю. И вообще, мама, я не могу жить так, как раньше, пойми!
— Да ты ж погубишь себя, погубишь! — взмолилась она. — Какой дурак тебя замуж возьмет с ребенком?
— Я не собираюсь замуж. Все! Хватит!
Так мы и вошли в нашу квартиру: я впереди с прямой спиной и злым, напряженным лицом, а мама следом, будто побирушка, умоляющая о милостыне.
Отец сидел на кухне перед бутылкой вина и тарелкой с супом.
— А-а! — заулыбался он всеми своими шрамами. — Явились — не запылились! Мать, я тебе звонил. Мать, слушай, я машину загнал Юрьеву. Нет, честное пионерское! За сколько, думаешь?
Мать жестко ухватила меня рукой за плечо и быстрым сбивчивым голосом заговорила:
— Нет, ты погоди убегать, погоди! Натворила — и убегать. Нет, ты теперь погоди…
Удивленный отец опустил ложку в суп и выкатил глаза.
— Говори отцу! Говори, раз ты такая смелая, говори!
— Да чего такое? — заревел отец, вскакивая.
— Отпусти меня, — сказала я маме, дернув плечом. — А ты, отец, не вздумай руки распускать, как однажды было. Лучше порадуйся. Ты через семь месяцев станешь дедом.
— Как?! — каркнул он, большой и нелепый.
— Да вот так.
В полном молчании отец налил себе стакан вина, выпил и двинулся к нам. Я стояла, подняв лицо, со сжатыми кулаками. Мама была бледная, темные глаза мучительно напряжены, губы приоткрыты…
— Та-ак, — сказал отец. Он подвигал челюстями. — Ну что ж, доченька любимая. Спасибо тебе за хорошую новость, за подарок. Сумела нашкодить — умей и отвечать. Себя опозорила — нашу честь спасай. Так в народе говорят.
— Никто так в народе не говорит. А вашу честь… что ж, спасу. Сейчас соберу чемодан и уйду.
Мама всплеснула руками.
— Ты посмотри, посмотри на нее, бесстыдницу! Она еще и грозит нам!
Отец подшагнул ближе. Он был спокоен, только угол рта слегка подергивался.
— Нет, ты не уходи. Мы тебя не гоним. Живи, пожалуйста! Мы не изверги. Только пащенка в дом не принесешь. Нет, пащенка нам не надо. Что нет, то нет.
— Договорились, папа. Не принесу. Будете просить — и то не принесу.
— Господи, господи! Что говорит!
— Стой, подожди! — удержал меня отец. — Ты мое слово знаешь. Я уж если скажу, то точка! Я слов на ветер не бросаю. — (Это заявление на фоне допитой бутылки меня даже развеселило на миг.) — Так вот, я тебе авторитетно говорю, — продолжал отец, с каждым словом мрачнея и наливаясь кровью. — Уйдешь — на нас не рассчитывай. Никакой помощи не получишь. Ни-ка-кой! С голоду будешь помирать, не жди помощи. Поняла?
— Помощи не ждать. Поняла. — Я его едва видела, глаза заплыли злыми слезами…
— Все! — скрепил отец. — Разговор окончен. Иди думай. Срок до завтра. — Так он, наверное, давал приказания на своих стройках.
— Хорошенько думай, хорошенько! — подхалимски подпела ему напоследок мама.
К вечеру отец ушел под фонарь во двор лупить костяшками по столу. Мама убежала в соседний дом к знакомой с комбината. Я дождалась своей минуты, чтобы улизнуть без нового скандала.
Чемодан давно уже был собран. Пальто я перекинула через руку. Оглядела в последний раз свою комнату и вышла из квартиры. Дверь не закрыла, никакой записки не оставила. Зачем?
