А он… — Миусова нервно забарабанила пальцами по столу. — Он заорал, что я людоедка, пещерный человек, и хлопнул дверью перед собранием, представляете? На следующий день он принес заявление.
В упавшей тишине я мысленно считал до десяти. Успокоительная система йогов, кажется, не помогла, потому что Миусова вскрикнула:
— Что вы так смотрите? — И еще раз — Почему, вы так смотрите?
Слова выходили из меня туго, как вода из проржавевшего насоса.
— И какие же… у вас… были авторитетные источники?
— Наша уборщица и сторожиха говорили, что эта девушка засиживалась тут допоздна. Многие видели, я сама видела, как он выходил из ее дома.
— И вы… решили… устроить общественный суд?
— Борис Антонович, не могла же я спокойно смотреть, как рушится семья!
— Рушится? Больше вам ничего не приходило в голову?
— А что же еще? Незаконная связь…
— Связь? А может быть, дружба? Вам это слово известно?
— Дружба? Вы шутите! — И снова — Что вы на меня так смотрите?!
От злости язык у меня заплетался.
— А то я на вас так смотрю… что за пять лет… не смог разглядеть до конца. Вот почему я на вас так смотрю… Людоедка вы и пещерный человек!
— Вы с ума сошли! Вы меня оскорбляете!
Страница приказа затрещала в моих руках. Я скомкал обрывки, швырнул в корзину, промахнулся, распахнул дверь и вылетел из кабинета. Диктор Голубев попался мне в коридоре, куда он вышел перекурить в музыкальную паузу после выпуска известий.
— Борис Антонович! Здрассьте! С приездом!
— И ты тоже был на собрании, когда разбирали Кротова? И не мог их всех разогнать? И не мог его уговорить? И идешь зубы скалишь?
— Дак, Борис Антонович, дак я…
Свежий воздух остудил меня, пока через весь поселок я шагал к больнице. Ее окна уже зажглись, два ряда тусклых квадратных светляков по фасаду длинного здания. На крылечке приемного покоя курило несколько мужчин. В самом приемном покое было многолюдно: больные в серых халатах, их родственники с авоськами и сумками.
Кротовы сидели на дальнем конце длинной скамейки. На Кате был перехваченный пояском унылый халат, на босых ногах огромные шлепанцы, волосы непривычно заправлены под косынку. Она что-то горячо внушала Кротову. Он слушал, опустив голову, с мрачным видом мял в руках шапку.
Я подошел и поздоровался. Ребята вскочили было, но я их усадил и сам устроился на скамейке рядышком. Помолчали, разглядывая друг друга. Катя первая неуверенно попыталась завязать разговор:
— Как съездили, Борис Антонович?
— Спасибо, неплохо. Привет вам обоим от родителей. Познакомился с ними без вашего позволения.
Кротов пристально, исподлобья уставился на меня Катя, как всегда а трудных случаях, закусила губу.
— Привез вам от них вкусные гостинцы. Интересует?
Но и этим расшевелить их не удалось. Видно было, что им сейчас не до подарков.
— Что ж вы. Катя, вздумали болеть?
Она сразу занервничала, точно я сделал ей официальный выговор.
— Борис Антонович, как я хочу выписаться! Помогите, пожалуйста. У вас врачи знакомые.
— Не вздумайте! — враждебно предупредил Кротов.
— Сережа, как ты можешь? Тебя бы сюда!
— А что с вами, Катя?
— Я лежу на сохранении, Борис Антонович. Мне здесь хуже, чем в тюрьме.
— Ну-ну, не преувеличивайте. Поправляйтесь быстрей, и заключение ваше кончится. Как сейчас самочувствие?
— Хорошее. Я всем говорю, что хорошее. А они как будто сговорились, никто не верит. Полежи да полежи! Как они не понимают, что мне сейчас не до лечения!
— Полежи! — настойчиво сказал Кротов.
— Видите, он тоже заодно с ними! Никто ничего не понимает. Какие-то все тупые! Так бы и взорвала эту больницу! — вспылила она, сжав кулачки, но тут же сникла. — Извините… Я такая раздражительная стала.
— Это в порядке вещей, — попытался я ее ободрить. — Ешьте получше, слушайтесь врачей, и все будет в порядке. Имейте в виду, фонотека без вас скучает. — напомнил я, вставая.
Оба наблюдали, как я застегиваю пальто, надеваю шапку и перчатки. Я медлил. Из больничного коридора в приемный покой вышла молоденькая медсестра в белом халате. Я узнал Таню Салаткину. Увидев меня, девушка замешкалась. На ее миловидном скуластом лице отразилось колебание: подойти или нет? Решительность взяла верх; Салаткина приблизилась к нам.
— Катюша, нельзя сидеть так долго. Здесь сквозняк.
Ее быстрый взгляд в мою сторону означал, что она не одобряет моего присутствия. Я мешал ей проявить в полной мере ту материнскую опеку, которую она установила над Кротовыми. Мелькнула мысль, что Тоня Салаткина, пожалуй, уже давно ревнует меня к Сергею и Кате, претендуя на единоличную дружбу с ними…
— Сейчас, сейчас… — жалобно-просяще откликнулась Катя.
Тоня осуждающе покачала головой и ушла, четко стуча каблучками.
— Вот еще что, — сказал я таким тоном, словно речь шла о пустяке. — Будешь возвращаться из больницы, Сергей, загляни ко мне домой.
Он словно ждал этого, сразу весь подобрался.
— Зачем?
— Есть разговор.
— Какой разговор?
— Конфиденциальный, — буркнул я.
Но и это словечко не согнало с его лица застывшего упрямства.
— Если насчет работы, говорите здесь. Катя все знает.
В подтверждение его слов она торопливо, с потерянным видом кивнула.