Вскоре за столом стало шумно. После первых тостов разговор наладился. Катя освоилась в незнакомой обстановке и уже без робости, с милым любопытством посматривала на гостей. Особенно ее, кажется, поразила Савостина. Та и в самом деле была эффектна в черном вечернем платье, со своими ослепительными зубами и светлой маленькой головкой. На шее у нее поблескивало агатовое ожерелье. Она болтала не умолкая.
— …И можете представить, они приняли меня за немку! А я по-немецки ни слова.
Она рассказывала о своей поездке на Золотые Пески.
— А они по-русски ни слова. Только «пожалюста». А я только «данке шён». И вот, таким образом изъясняясь, мы просидели, можете представить, четыре часа в ресторане. С моими-то несчастными левами в кармане! И знаете, я впервые получила от общества мужчин большое удовольствие, потому что не понимала, о чем они говорят! Ричард, — обратилась она к мужу, невозмутимо поедающему ломтики строганины, — изучи, пожалуйста, немецкий язык, доставь мне удовольствие.
— Я знаю немецкий язык, — сказал Савостин.
— Ах, да, я забыла! Ричард действительно знает. А каково было мне! Четыре респектабельных немца и я. И со всеми по очереди танцую. Нет, что ни говорите, — мечтательно заключила она, сверкнув зубами, — такой вечер не часто выпадает…
Катя наклонилась ко мне и тихонько шепнула:
— Борис Антонович, скажите, а где был в это время ее муж?
Так же тихо я ответил:
— Тебя лечил.
Катя задумалась, еще раз взглянула на Савостину и больше, кажется, уже не смотрела. Теперь ее внимание привлек Морозов, сидевший как раз напротив. Он усердно наполнял свою рюмку; высокий лоб его разгладился, глаза повеселели. Он перехватил Катин взгляд.
— Постойте! А вы почему не пьете? — прозвучал очень громкий вопрос.
Савостина прервала рассказ, и все взгляды обратились на Катю.
— Мне не хочется, — отговорилась она.
— Как так не хочется? — не поверил Морозов.
— Я выпью, но позднее, — ответила Катя.
— Почему ж не сейчас? — настаивал ненаблюдательный геолог.
— Я выпью, когда придет мой муж, — сказала Катя в полной тишине.
Савостина захлопала в ладоши.
— Что, съели, Лев Львович?
— Некоторым путешественницам, — невозмутимо заметил Савостин, — неплохо бы иметь такие же принципы.
Его жена весело заулыбалась.
— Камешек в мой огород… Видите, что вы наделали, Катя! Теперь он меня со свету сживет из-за этих немцев. А где вы потеряли своего мужа?
— Он сейчас работает, — удовлетворила ее любопытство Катя.
— В такое время? Что это за работа такая? Не секретная?
— Секретная, секретная, — вторгся я в разговор. — Не выпить ли нам за это?
Савостина заразительно расхохоталась. Холостяк Морозов, подперев подбородок ладонью, внимательно и серьезно изучал молодую гостью. Савостин толстыми пальцами взял жену за ухо и легонько подергал.
— Она наказана, — пояснил он Кате.
За столом стало совсем непринужденно. Выпили еще по рюмке, причем Морозов пожелал непременно чокнуться с Катей, и Савостин тоже, и я с женой, а Савостина вспорхнула со своего места, обежала вокруг стола и чмокнула Катю в лоб.
Нежданно-негаданно Катя оказалась в центре внимания. Савостина принялась расспрашивать ее о Москве, Савостин справился о ее самочувствии, Морозов молча смотрел на Катю, на его лице отражались какие-то неясные воспоминания… Мы с женой торжествовали.
Потом женщины начали освобождать стол для горячих блюд; мужчины закурили. Было одиннадцать часов по местному времени.
— Славный человечек, — заметил Савостин.
Морозов задумчиво дымил.
Я подошел к телефону и попросил соединить меня с котельной. В голове у меня слегка шумело, и свет в комнате казался необычайно ярким. Долго никто не отвечал. Затем в трубку ворвался шум и громкий голос прокричал:
— Алё! Кого надо?
— Попросите Кротова, — сказал я.
— Слушаю, Борис Антонович!
— Это ты, Сергей? Не узнал.
— С наступающим, Борис Антонович!
— Спасибо. Тебя тоже. Думаешь приходить?
— Сейчас приду, Борис Антонович!
— Слушай, приятель, ты чего так вопишь? Ты не приложился там?
— Приложился, Борис Антонович! С наступающим! — надсаживался Кротов.
— Больше, смотри, ни грамма. Приходи. Ждем.
Я положил трубку и прищурился, чтобы свет так не резал глаза. Подошел к магнитофону, ткнул пальцем в клавишу. Грянула музыка.
— Будет концерт, — сказал я, поматывая головой. — Парень неразумно весел.
Не успели еще сменить посуду на столе, раздался стук в дверь. Я поднялся из кресла.
— Это он! Добро пожаловать, непримиримый! — И, слегка покачиваясь, с ярким светом в глазах пошел открывать.
Катя успела раньше меня. Кротов стоял на пороге в распахнутом полушубке, шапка на затылке, разгоряченный то ли от бега, то ли от жара котельной…
— Сережа!
— Катя!
Они обнялись, как после долгой разлуки.
— С наступающим, Борис Антонович!
— Раздевайся, бродяга. Рад тебя видеть.
Он сбросил полушубок и остался в свитере, джинсах и унтах. Катя пригладила его светлые лохмы и пожалела:
— Устал, бедненький…
— Ни капли! А вы сегодня франтом, Борис Антонович.
— Да, я франт. А ты босяк.
— Все равно он красивый, — вступилась Катя за мужа.
Кротов засмеялся, показав мелкие неровные зубы. Какая-то сильная пружина была заведена в нем.