— Я сейчас обо всем думаю. Раньше некогда было. Много чего передумал.
Меня царапнула жалость — такой он был беспомощный и непохожий на себя.
— Когда свадьбу-то будем играть? — помедлив, спросил отец, и губы его сложились в улыбку.
— Да что ты, папа! Какая свадьба… Не надо!
— Надо, как не надо. Это все-таки событие. Или он против?
— Мы об этом не думали, папа.
Отец облизнул губы.
— Он как… не пьет? Ты извини, что спрашиваю.
— Умеренно, как все, — не сразу ответила я.
— Это хорошо. Если пьет, пропадет. И ты с ним. Видишь, я достукался… — Так меня и резануло это мое словечко «достукался». — Как это говорят… пока гром не грянет, мужик не перекрестится. Открестился я от всего, что было, Лена. По-новому с матерью начнем жить. — я молчала. Отец на миг закрыл глаза. — Ты что ж… работать в Ташкенте будешь? — снова заговорил он.
— Да, буду.
— Кем же? Где?
— Не знаю еще, папа. Я хочу в детском саду. Няней или воспитательницей.
— А с учебой как же? Крест, что ли, на ней поставишь?
— Нет, не поставлю. Поступлю заочно.
— А почему заочно? Ребенка, что ли, решили завести?
Я чуть не свалилась с кирпичей от такого предположения.
— Нет, о ребенке мы еще не думали, — ответила я отцу через окно.
— Тогда поступишь очно. Я тебе денег положу на книжку, на учебу. У нас денег много… нахватали…
Я переступила с ноги на ногу и все-таки свалилась с кирпичей. Снова поставила и опять утвердилась на них.
— Нет, папа, спасибо. Мы сами проживем.
— Денег много, — повторил он задумчиво. — Квартира у него хорошая?
— Однокомнатная.
— Я дам на кооператив. Куда их девать! Вадиму тоже хватит… Он как, не думает жениться, не знаешь?
— А ты сам его спроси, папа.
Отец усмехнулся, тускло проговорил:
— Мне он не скажет.
Я видела — он устал. Вскоре попрощалась и ушла.
Виноградник и палисадник выглядели, как после налета саранчи: всё общипано до последней ягодки, и клумба основательно вытоптана. Соседка с нашей лестничной площадки — хромоногая тетя Лида, с которой мать и отец враждовали, а я была в дружбе, — стоя около подъезда, встретила меня словами:
— Ну, девка, достанется тебе от своих! Гляди, чего они учинили.
Я лишь рассмеялась. Знала бы она, что с «моими» происходит! Даже наш пыльный солнечный двор с накаленными гаражами показался мне каким-то иным, родным и уютным, — так светло было на душе после разговора с отцом.
Отец удивлял врачей, он быстро поправлялся. Вскоре он уже садился на кровати и с каждым днем становился все бодрей и жизнерадостней. Я радовалась за него. К этому чувству, правду говоря, примешивались мысли, что скоро, скоро можно будет с чистой совестью уехать.
Сначала улетел Вадим. Он мне сказал на прощание:
— Пока никому не говори: я собираюсь перейти на заочный. Уеду работать куда-нибудь на метеостанцию.
Мы договорились писать друг другу.
А дня через два я услышала, как мама разговаривает с кем-то по телефону о ремонте нашей машины. Когда я ее спросила, разве они не решили стать пешеходами, она смутилась и забормотала:
— Нельзя же ее бросать, дочка. Папа говорит, что надо наладить и продать. Всё же деньги немалые.
— А потом что? Новую купите?
— Ну, я не знаю, как папа решит… — отвела она глаза. — Навряд ли.
Я отправилась к отцу. Около его окна стояли двое незнакомых мне мужчин. Отец уже поднимался с кровати, и сейчас, высунувшись на улицу, разговаривал с ними. Повязки с лица его сняли, заменили полосками пластыря, но голова все еще была забинтована.
— А, Ленка! — радостно приветствовал он меня. — Ко мне вот товарищи по работе пришли! Это моя дочь, — объяснил он мужчинам.
— Ишь ты! — сказал один, с густыми бровями. — Взрослая какая!
Второй лишь заулыбался и отодвинулся в сторону.
— Восемнадцать лет, не шиш с маслом! — шумливо похвалился отец, щурясь на солнце. — Самостоятельная! Не страшно и умереть, сама проживет, если еще раз влопаюсь в аварию. Так, Ленка?
— Ты лучше не влопывайся, — хмуро заметила я.
Отец захохотал, и этот бровастый тоже.
— Видал, какие дети пошли? — добродушно обратился отец к своим сослуживцам. — Не попадайся им на язычок — иначе так врежут! Родители для них не закон. Знаете, чего учудила? — еще шумливей продолжал он. — Замуж собирается выйти. Без моего-то благословения, а! Это как? — И он опять шумно и знакомо захохотал.
У меня сердце заколотилось часто-часто, как после сильного бега.
— Отец! — сказала я. — Ты выпил.
Он сразу оборвал смех.
— Ты выпил, — повторила я. — Ты пьяный. — И взглянула на его друзей-приятелей. — Это вы принесли?
Наверно, в лице у меня было что-то такое, отчего они перепугались.
— Да откуда ты взяла? — пробормотал бровастый.
Второй отшагнул еще дальше, и в портфеле у него звякнуло.
— Ленка! — заорал отец. Лицо его в наклейках пластыря сразу побагровело. — Это что за допрос?! Я в рот не брал.
— Врешь.
— Как ты смеешь, молокососка!
Эти двое уже уходили, прощально махая отцу руками. Бровастый издалека прокричал:
— Ваня, мы еще зайдем! Чего просил, сделаем! — И скрылись за углом.
