Так я металась по комнате, часами стояла перед окном (а небо, как назло, было голубое, безоблачное — лети куда хочешь!).
Мама вернулась с работы и зашла ко мне в комнату. Я лежала на постели в платье и туфлях, лицом в подушку. Она постояла рядом и тронула меня за плечо.
— Ты спишь?
Тоскливо и обреченно я подумала: «Ну вот, не выдержала. Сейчас начнется… Ненадолго ее хватило».
Я поднялась, взяла с тумбочки свою сумку, достала пачку сигарет (купила, когда ходила на почту за талоном) и закурила. Только потом взглянула на маму и грубо бросила:
— Ну, что?
Ее лицо опять меня напугало: такое осунувшееся, изможденное, в морщинах. И руки она держала, как старуха, сложив на животе, и смотрела как-то по-старушечьи мудро и печально.
— Да я ничего… — пробормотала она. — Устала немного… — И присела на краешек кровати.
Я тут же затушила сигарету в цветочном горшке. Сигарета нужна была мне с другой мамой, не с этой.
— Мама, что ж нам делать? — жалобно вырвалось у меня.
— Да что теперь делать, дочка? — негромко ответила она, разглядывая свои руки. — Бога молить, чтобы папа выздоровел.
— Как ты говоришь… Это не поможет — бога молить.
Мама улыбнулась бледными, некрашеными губами. Вся она была какая-то тусклая, серая.
— Да уж тут, Лена, за что угодно ухватишься, когда так сложилось… Я думаю, какой-то надзор свыше за всеми нами все-таки есть. Мы с папой жили неладно, себя мытарили и вас, вот и наказание. Все бы назад вернуть, дочка! — вздохнула мама.
Мне стало ужасно тяжело. Лучше бы она проклинала меня, чем так беззащитно каялась.
— Ничего, мама, ничего… — забормотала я. — Все ещё будет хорошо. Вот папа поправится, начнете сначала.
Не помню, чтобы мы когда-нибудь так разговаривали…
— У тебя-то хорошо ли? — всхлипнула она и посмотрела мне в лицо покрасневшими глазами.
— Я не знаю, хорошо или плохо, мама. Я его люблю и не раздумываю.
— А он как? Он тебя…
— Он старше меня, мама. Уже женат был. У него все иначе. Но он меня тоже любит, я чувствую.
— Дай бог! Дай бог! — Глаза у мамы налились слезами. — Мы ведь тут тебя проклинали… дураки. Это от эгоизма, Лена. Раз мы вырастили, значит, должно быть по-нашему. А нас-то самих разве наши родители не вырастили? Мы больно их слушались? Свою судьбу не сумели устроить, а за тебя хотим жить. — Эти слова совсем уж были немыслимы для мамы. Я смотрела на нее во все глаза, как на какое-то чудо. — Главное, дочка, чтоб у тебя все сложилось. А мы поможем, теперь поможем. Жизнь научила. Только бы папа выздоровел.
— Ох, мама! — сказала я. И все. Больше слов не нашлось.
Потом уже было свидание с отцом. Мы пошли в больницу втроем, но Вадим всю дорогу шагал далеко впереди нас, будто не хотел иметь с нами никакого дела.
В приемном покое нам выдали белые халаты. Угрюмая медсестра проводила в палату, буркнув у дверей, чтобы долго не задерживались.
В маленькой комнате было две кровати, но одна пустовала. На другой лежал человек; в нем я с трудом узнала отца. Вся голова и лицо его были перебинтованы, только глаза смотрели на свет да рот был не прикрыт повязкой.
Мы молча остановились около кровати. Отец разглядывал нас с каким-то странным, напряженным вниманием, медленно скользя взглядом по нашим лицам.
— Господи! — вырвалось у мамы. Она стиснула руки на груди.
Губы у отца дрогнули и вдруг скривились в жалкую улыбку.
— Все тут… — вымолвил он слабым голосом. — Хорошо…
Около кровати стоял стул. Мама быстро опустилась на него, точно ей подрубили ноги. Наклонилась совсем близко к забинтованной маске и плачущим, кликушеским голосом запричитала:
— Бедный ты наш! Что ж ты с собой наделал!..
— Мама, — поморщился Вадим. — Перестань.
Отец кончиком языка облизнул губы.
— И Ленка тут… — донеслось до нас. — Хорошо…
— Как ты чувствуешь-то себя? Мы с ума сходим! Господи! — плакала мама.
— Перестань! — повторил Вадим. — Ну, перестань. Здравствуй, папа.
— Здравствуй, Вадим… Вот видишь, как я… С того света вернулся…
— Руки-то, ноги как? Хоть целы? — совсем потерялась мама.
Все говорили, только я не могла вымолвить ни слова. Онемело стояла, глядя на незнакомую фигуру в бинтах, и одно словечко долбило голову: «Достукался, достукался…»
Кое-как мама пришла в себя и начала рассказывать, что с работы отца все время звонят, справляются о его здоровье, что соседи сочувствуют, что…
Мы и пяти минут не пробыли в палате, как вошла та же медсестра и замахала на нас рукой, будто на мух, выгоняя.
— Да хоть немножко еще, — взмолилась мама. — Я вам заплачу, сестра. Разрешите!
— Нельзя, нельзя! Уходите!
Мы попрощались с отцом и потянулись к двери.
— Ленка, — слабо позвал он меня. — Как у тебя-то дела?..
— Все в порядке, папа. Не волнуйся.
Это было единственное, что я смогла сказать.
— Ну, хорошо… я рад… — выговорил отец и закрыл глаза.
И вот я заказала квартирный номер Максима. Почему квартирный? Сама не знаю. Мне казалось, что его жена уже должна уехать. Выбрала такое время, когда он мог наверняка быть дома, — одиннадцать вечера. Мама уже заснула на своей тахте в большой комнате. У Вадима на веранде еще горел свет; он читал.
Я села около столика в прихожей и стала ждать.
