Едва поезд тронулся, майор повернулся ко мне и, словно не прерывая своего рассказа о блокадном Ленинграде, продолжал:
— Однажды остановился наш фургон у пустыря, мотор заглох. И откуда она взялась, не пойму… Лет двенадцать, наверное. Из-под платочка в косичках бантики желтые. Лица не помню, только бантики. «Дяденька, — говорит, — дайте, пожалуйста, хлебца». — «Нет у меня, девочка, хлеба», — отвечаю. «Извините», — говорит. Тихо так, виновато: «Извините». И отошла. На следующий день вновь увидел ее. Умерла. Проезжаем пустырь, вижу — сидит, к дереву прижавшись. Снежком уже припорошило ее. По косичкам узнал. Сколько смертей видывал, а эту забыть не могу. В театре сегодня душераздирающие монологи короля Лира слушаю — ее тихое «извините» вспомнил…
Майор замолчал, и вновь его отяжелевший, немигающий взгляд заставил меня зябко передернуть плечами.
— Да, Ленинград повидал трагедий.
Лицо майора приблизилось.
— А ведь я обманул ее, — прошептал он.
— Кого? — я замер.
— Ее… с косичками. У меня был хлеб…
От резкого бокового толчка дверь вагона с визгом открылась. В темном тамбуре что-то оглушительно лязгнуло, застонало, заохало.
— Был хлеб, — чуть слышно повторил майор и отвернулся, — полбуханки и банка сгущенного молока. — И, словно отвечая на мой немой вопрос, он торопливо добавил: — Из своего армейского пайка выкроил. Сестра жила на Васильевском. Чуть постарше этой, с косичками. И дед. Для них берег.
Поезд дернулся, стал замедлять ход. Под потолком захрипел репродуктор. Попутчик мой поднялся, застегивая шинель.
— А сестра ваша… — торопливо задал я последний вопрос, — как она… в Ленинграде сейчас?
И вновь глаза наши встретились.
— В Ленинграде, — ровным голосом произнес майор, — на Пискаревском. Та банка сгущенки уже не спасла ее с дедом. Счастливо доехать! — сухо попрощался он и, бросив руку под козырек, грузно пошел к выходу.
Анатолий Ипполитович был от природы человеком тихим, стеснительным и физически не сильным. Замечаний, да еще на улице и незнакомым людям, не делал никогда. Он и сейчас бы промолчал, посторонился, уступил место нагловатым длинноволосым парням, проталкивающимся без очереди к буфетной стойке. Но рядом с ларьком стоял Витька, сын, и выразительно показывал отцу часы на своей руке. Они опаздывали на двухсерийный американский боевик, билеты на который Анатолий Ипполитович достал с большим трудом через сослуживца на работе. Сам он не был страстным поклонником кинобоевиков и предпочел бы в этот жаркий день не томиться в душном зале, но… Главным своим гражданским и родительским долгом Анатолий Ипполитович считал воспитание сына. Он хорошо понимал, как нуждается подросток в неназойливом мужском совете. Ведь жизнь задает мальчишкам такие противоречивые вопросы, и им приходится самостоятельно решать, что хорошо и что плохо. Здесь-то и таится главная опасность совершить ошибку. Впечатлительные души так легко попадают под влияние надуманных киношных героев, начинают подражать им, стараются во всем походить на них. Вот почему Анатолий Ипполитович не решался отпускать Витьку одного даже в кинотеатр. Когда сын рядом с ним, ему спокойнее. Несколько отцовских фраз, шепотом комментирующих происходящее на экране, и Витька уже другими глазами смотрит на героев кинобоевиков, действия их уже не вызывают у него такого буйного восторга.
«Папа, мы опаздываем!» — беззвучно-выразительно выговаривал Витька губами и с нетерпением покачивал белесой, выгоревшей на солнце головой. Анатолий Ипполитович бросил взгляд на часы, до начала сеанса оставалось шесть минут, а до желанной кружки с пивом всего четыре человека. И если бы не эти волосатики, которые всегда норовят без очереди, всегда бесцеремонны, бестактны!..
Анатолий Ипполитович был так нетерпеливо взволнован, что вдруг решился сделать парням замечание:
— В очередь! В очередь становитесь! Вы что, лучше других! Граждане, не пускайте без очереди!
Очередь призыв Анатолия Ипполитовича не поддержала. Любители пива предпочитали отстоять две-три минуты лишних, чем портить себе воскресное настроение и связываться с жаждущими приключений молодцами. Волосатики оттеснили очередь от окошка и стали передавать пенящиеся кружки друг другу, как кирпичи. И, улыбаясь, смотрели на Анатолия Ипполитовича и даже подмигивали ему.
— Наглецы! — почти невольно вырвалось у Анатолия Ипполитовича.
