Митя был немного бледен — волновался. Широко раскинув руки, он взялся за кафедру и долго не отпускал ее, точно боялся, что отпустит и за тридевять земель улетит от «Симбиоза при вирусных инфекциях» — так сложно назывался его доклад. Он начал медленно, неуверенно, стараясь привыкнуть к огромному залу, в котором еще слышался сдержанный шум голосов. Редкий свет лампочки, вставленный куда-то в самую кафедру, снизу падавший на лицо, раздражал его. Но с каждой минутой голос становился спокойнее, фразы — короче.
В сущности говоря, главная Митина мысль была очень проста: нет никаких сомнений в том, что вирусы, попадая в организм человека, неизбежно встречаются с микробами. Каков же результат встречи, повторяющийся в течение тысячелетий? И на основании опытов, сведенных в таблицы, которые он последовательно развешивал одну за другой на доске, он доказал, что вирус, который по своей природе в сотни раз меньше бактерии, выработал способность размножаться в бактериальной клетке.
— Смелый человек, — сказал за моей спиной чей-то голос.
— Или не знает Крамова, — с иронией отозвался второй.
Я обернулась. Это были военные врачи, пожилые, в очках, с умными лицами.
— А вам не кажется, что он совершенно прав?
— Да, может быть… Но выступить против Крамова? Вы знаете Крамова?
— Дьявольский характер! Смесь Талейрана с Иудушкой Головлевым!
Дьявольский характер… И, найдя в президиуме Крамова, я долго смотрела на его бледное, почти скучающее личико. Он вежливо слушал Митю.
Митя говорил, и что-то поэтическое было в этом стройном течении мыслей. Он привел последние слова Мечникова: «Будущее принадлежит бактериологии невидимых микробов». Он заявил, что здравоохранение зайдет в тупик, если изучение вирусов не станет делом государственного значения.
— Вспомните послевоенную эпидемию гриппа, погубившую более двадцати миллионов человеческих жизней! — сказал он. — И остановитесь хоть на мгновение перед этой чудовищной цифрой! Сравните с этим бедствием мировую войну, унесшую девять миллионов! И подумайте, какое значение в жизни человечества приобретает та скромная профессия, которой мы отдаем наши силы!
Я слушала с увлечением и не заметила, когда и почему в зале стало заметно меняться настроение, — кажется, в ту минуту, когда Митя поставил точку на стоявшей позади кафедры школьной доске и объявил, что эта точка — то, что мы знаем о вирусах, а вся доска — это то, чего мы не знаем. Чуть слышный смешок раздался здесь и там, когда он сказал, что загадку многих неизлечимых болезней следует искать в направлении, указанном вирусной теорией, и чей-то голос на хорах иронически протянул:
— Не-у-же-ли?
Митя побледнел. Он стоял, подняв голову, и мне было страшно, что сейчас он обернется и увидит пухлое, бледное личико Крамова, на котором появилось злорадное выражение. Но Митя не обернулся.
— Болезнь, которую трудно распознать и легко спутать с другими, — сказал он, — которая подкрадывается незаметно, от которой умирает каждый десятый; болезнь загадочная и беспощадная — вы узнали, я полагаю, о какой болезни я говорю? Так вот, для меня и моих сотрудников вирусная природа рака не вызывает ни малейших сомнений…
Вот когда в зале раздался уже не прежний, сдержанный, а оглушительный шум! Напрасно мы с Машкой шипели и шикали, напрасно Николай Васильевич громко ударял по звонку. Шум вперемежку с возмущенными возгласами становился все громче:
— Соблюдайте регламент!
— Время!
Старичок, сердившийся на меня и Машку, долго оглядывался с изумлением, как бы не веря ушам, и вдруг сам закричал оглушительно:
— Вздор!
Николай Васильевич объявил, что прения переносятся на следующее заседание; все стали уходить, и по оживленным лицам я видела, что говорят о докладе. Митя еще был на эстраде — снимал таблицы, собирал бумаги.
Мне хотелось сказать ему, что он прочитал превосходный доклад, но это было невозможно, потому что Машка все не уходила — должно быть, ждала, что сейчас мы пойдем кокетничать с Митей.
— Маша, милая, не сердись на меня. Мне нужно поговорить с ним. Я тебя в другой раз познакомлю.
Я боялась, что она очень обидится. Но она только значительно посмотрела на меня и сказала:
— A-а… понимаю…
Потом сухо простилась и ушла. Без сомнения, ей казалось, что никогда в жизни она не приносила большую жертву.
— Дмитрий Дмитрич…
Я остановила его, когда он спускался с эстрады.
— А, Танечка! Добрый вечер.
— Добрый вечер. Я хотела сказать вам. Это было замечательно — то, что вы говорили. Для вас, разумеется, не имеет значения, что я… Но я с вами согласна.
— Спасибо.
И Митя крепко пожал мою руку.
— И спасибо за вашу записку, — прибавил он, улыбнувшись. — Я прочел и позавидовал.
— Чему же?
— Не знаю. Тому, что вы такая милая. И любите стихи. И молодая. А доклад… Я увлекся и сказал больше, чем хотел. Это был провал, да?
Я сказала:
— Это был блестящий успех.
— Фью… — Он засвистел. — До сих пор я не замечал у вас склонности к парадоксам. А где Андрей?
Митя сказал это с таким выражением, как будто не прошло и десяти минут, как он расстался с Андреем.
— Андрей? Он в Ленинграде?
— Как, вы не знаете?
