— Он знает их?
— Нину — да. Еще по Лопахину. И вы ее знаете.
— Не помню. Так, может быть, он у Нины?
— Она еще не вернулась с каникул.
Митя закурил.
— Нет, с ним что-то случилось, — помолчав, подавленно сказал он. — Что же делать?
— Можно было бы позвонить Лене по телефону. Но последнее время у них снимают трубку, очень болен отец. Дмитрий Дмитрич, может быть, мне съездить к Лене? У нас условный знак: я постучу в стенку, и она мне откроет. А вы поезжайте к себе.
— Ну что вы! Поедемте вместе!
— Это очень далеко, на Международном.
— Все равно.
У него на щеке билась жилка, как у Агнии Петровны, когда она волновалась. Мы сели в трамвай, и он сказал:
— Нет его у Лены.
— Дмитрий Дмитрич, уверяю вас, что с ним ничего не случилось.
— Вы не знаете Андрея. Он не мог не подождать меня после доклада.
— Я знаю его лучше, чем вы думаете.
— Тем более. Вообще он был какой-то странный.
— Ну вот… придумайте еще что-нибудь!
— Я не придумываю. Это проскользнуло у меня в сознании, но как-то смутно, потому что я должен был через несколько минут выступать. А теперь я вспоминаю: он был очень расстроен.
— Чем же?
— Не знаю. Он побледнел, когда мы заговорили о вас, — вдруг вспомнил Митя. — Да, да! Он побледнел и спросил: «Так она тебе ничего не сказала?» И как раз в эту минуту Николай Васильевич объявил мой доклад. Что вы должны были сказать мне, Таня?
Я ничего не ответила. Мы сошли с трамвая. Парадная дверь в доме, где жили Быстровы, была почему-то закрыта. Митя позвонил. Дворничиха, шлепая туфлями, показалась в темном подъезде.
— Танечка, я вас очень прошу: объясните, в чем дело?
Мы прошли темный пролет лестницы между первым и вторым этажами. Я спросила:
— Андрей переписывался с вами последнее время?
— Нет. Я получил от него одно письмо — перед самым отъездом из Москвы.
— Ну вот…
Лампочка горела на третьем этаже.
— Танечка, я вас умоляю! Я не пойду дальше. Что изменится оттого, что мы узнаем, что днем Андрей был здесь и справлялся о вас?
— А что изменится оттого, что я…
Теперь мы снова были в темном пролете, а там, через несколько ступенек, опять начинался светлый, и на черной, обитой клеенкой двери был виден голубой почтовый ящик Быстровых.
— …Оттого, что я скажу вам, что мы с Андреем хотим пожениться!
Это было глупо, что я заплакала, но ничуть не смешно, и по Митиному лицу я видела, что он и не думал смеяться. Он взял меня за руки, усадил на подоконник — на лестнице были низкие подоконники — и молча сел рядом.
— Ну вот, а теперь рассказывайте, — ласково сказал он, когда я перестала плакать, и, как маленькую, погладил по голове. — Почему вы так долго молчали? Почему вы плачете? И главное — где Андрей?
— Да не знаю я, где Андрей!
— Ш-ш! Ну ладно, все равно! Не провалился же он, в самом деле, сквозь землю! А теперь…
Он взял мои руки, крепко пожал и хотел поцеловать, но я отняла.
— Поздравляю вас от всей души, милая, хорошая Танечка! Это великолепно, что вы выходите за Андрея, потому что вы оба какие-то светлые, чистые и будете превосходной парой. Но почему этот болван молчал — просто загадка! Если бы у меня была такая невеста, я звонил бы о ней на каждом углу.
Я подняла глаза: у него было доброе лицо и голос звучал сердечно и просто. «Если бы у меня была такая невеста»… О, если бы! У меня снова стали капать слезы, сперва две-три, а потом сразу много, так что пришлось встать и отойти в сторону, чтобы справиться со слезами.
— Спасибо, Дмитрий Дмитрич! Но все это… далеко не так просто. Вы даже не можете себе представить, как я хорошо отношусь к Андрею! Но в тот день, когда я получила от него письмо — это было в Анзерском посаде, — письмо, в котором он спрашивал меня, разделяю ли я его чувства… я все-таки не решилась ответить «да», хотя никогда еще не встречала человека лучше, чем он, и часто думала, что, может быть, никогда и не встречу.
Кто-то не спеша поднимался по лестнице, и я говорила все тише, наконец шепотом, так что Митя должен был встать и подойти поближе, чтобы услышать меня.
— Но когда я наконец решила, что скажу ему «нет», за мной прибежали, потому что ему стало плохо. И я… Он был при смерти, и я не могла… Это вышло случайно. Но вы не скажете ему, что это вышло случайно? И вот теперь, когда он приехал…
Я замолчала — не потому, что было сказано все, а потому, что мои слова были так ничтожны, так жалки в сравнении с тем, что я чувствовала в эту минуту! И так непохожи на правду!
Митя грустно смотрел на меня.
— И вы думаете, что вам это удастся?
— Что удастся?
— Да вот… не выйти за Андрея.
— Дмитрий Дмитрич…
— Пожалуйста, не думайте, что я шучу, — поспешно сказал Митя, — или не понимаю, что произошло между вами. Но ведь вы не хотите сказать, что любите кого-то другого?
Он взял меня за руки, но в это мгновение где-то очень близко от нас, за стеной, послышался крик.
Дверь распахнулась, и Лена Быстрова, которую я не сразу узнала, растрепанная, в халате, выбежала на площадку.
— Лена!
Она обернулась и бросилась ко мне:
— Это ты, Таня? Как хорошо, что ты пришла! Я хотела вызвать неотложную помощь, а отец… Ему очень плохо. Идем, идем скорее! Он не отпускает меня!
