— А потом отказались? Вы извините, что я так прямо спрашиваю. Мне все думалось по дороге, что надо как-то со стороны подойти. Но ведь со стороны, как вам кажется, у меня ничего бы не вышло? — У Маши дрогнули губы. — Вы не подумайте, что мне Андрей Дмитрич сказал. Но я знаю, что отказались. Правда?
— И правда и неправда, Маша.
— Как же это может быть — и неправда и правда? Объясните, Татьяна Петровна. Мне непременно нужно узнать. И вы, когда поймете зачем, не станете на меня сердиться.
Я задумалась. Потом сказала:
— Хорошо.
Маша перевела дыхание.
Это было невозможно — рассказать ей все, что произошло между Андреем и мною, начиная с нашего первого свидания в Лопахине, на берегу Тесьмы. Но, кажется, себе самой не могла бы я с большей откровенностью рассказать то, что случилось в Анзерском посаде, когда, приготовившись после долгих сомнений ответить на его письмо решительным «нет», я невольно ответила «да».
Маша выслушала меня не шелохнувшись. Лицо ее немного порозовело, брови сдвинулись, губы приняли упрямое выражение. Можно было подумать, что она решает трудную задачу и сердится на себя за то, что никак не может решить. Этой задачей была я, я с моими сомнениями и колебаниями в том, что ей казалось таким поразительно ясным.
— А теперь? — спросила она торопливо.
— А теперь, — снова начала я, — теперь, Машенька, он…
Я хотела сказать: «он разлюбил меня», и замолчала. Все соединилось в это мгновение: и острое чувство той особенной пустоты, которая может быть заполнена лишь одним — присутствием любимого человека, и невозможность остановить подступившие слезы.
— А теперь он разлюбил меня, — спокойным, но каким-то чужим голосом выговорила я наконец. — Должно быть, понял, что я его не стою.
Маша поднялась, не сводя с меня огромных, взволнованных глаз.
— Разлюбил? — переспросила она с удивлением. — Он написал вам? Почему вы знаете? — (Я отрицательно покачала головой.) — Нет? Так, стало быть, вы сами решили? Что же вы молчите? — Она крепко взяла меня за руки. — Андрей Дмитрич любит вас, — громко, как будто боясь, что я не услышу, сказала она. — И не только любит, он жить не может без вас! Ни о ком на свете он даже подумать не в силах, как только о вас. Он вас обожает, Татьяна Петровна! Как он к вашим письмам кидается, когда бы вы знали! Да он бы давно с ума сошел, если бы не работа. Помните тропинку от Анзерки к оврагам? Как выдастся свободная минута, он сейчас же на эту тропинку — и ходит, ходит! Потому что вы с ним по этой тропинке гуляли. Я вам писать хотела и принималась тысячу раз. Да разве об этом напишешь?
Я уговорила ее лечь вместе со мной. В комнате стемнело, потом стало светло от луны, мы говорили шепотом, и вдруг я увидела близко перед собой ее серые грустные глаза.
— Маша, дорогая, да как же я вам-то рассказала об этом?
Насилу я умолила ее говорить мне «ты» и сама же все время сбивалась.
— Нет, нет, это ничего. Ведь я же… Если бы так случилось со мной, я бы вам…
— Тебе.
— Я бы тебе тоже все рассказала… Я вот только думаю — может быть, лучше мне уехать из Анзерского посада? У меня здоровье стало плохое. Но, во-первых, райздрав не отпустит. А во-вторых, мне кажется, что Андрей Дмитрич сам вскоре переедет в Москву.
— Как в Москву?
— Да, да. Вы не знаете, как много переменилось с тех пор, как вы были у нас! Один раз его уже хотели перебросить в Москву, правда, не настаивали, а просто так, предложили. Он отказался. И мне потом объяснил, что ему не хочется идти в наркомат. Но все равно его надолго не оставят у нас.
— Кто не оставит?
— Ну как же кто? — твердо сказала Маша. — Государство понимает, что Анзерский посад слишком маленькая работа для такого человека, как он.
Маша замолчала так надолго, что я боялась пошевельнуться, чтобы не разбудить ее; мне показалось, что она уснула. Чьи-то незнакомые шаги послышались в коридоре, не похожие на бесшумные, осторожные шаги моего соседа, и мне подумалось, что нужно бы посмотреть: может, воры? Но я разбудила бы Машу, если бы встала.
Она дышала глубоко, но неровно, веки вздрагивали во сне, одна заплетенная косичка смешно торчала над ухом, и нежное лицо, с которого быстро сбегало напряженное выражение, при свете луны казалось еще нежнее. «Ничего, все еще впереди, — неясно подумалось мне. — И Маша еще будет счастлива. А на кухне воры».
Кто-то шумно шагал за стеной, пыхтел и дважды открывал водопроводный кран — должно быть, пробовал, не идет ли вода. Потом все стихло, и я так и не встала.
