…Он спросил откуда-то издалека: «Спишь?» Я поцеловала его в щеку, положила голову на плечо, и полузабытый сон медленно прошел перед глазами. Вот я еду куда-то, не знаю с кем. С тем, кого я люблю. Тихо вокруг, мягкий ветер клонит траву, бесшумно ходит над степью. Мы едем — куда? Не все ли равно! Лишь бы долго еще старый возница бормотал свою протяжную песню да мягкие фонтанчики пыли вылетали из-под копыт. Лишь бы долго еще справа и слева от нас проплывали высокие душистые травы и совы, мигая слепыми глазами, сидели на телеграфных столбах. Лишь бы долго еще свет от единственного фонаря, который зажег наш возница, бежал рядом с нами, по мягкой дороге. Лишь бы он был рядом со мною — тот, кого я люблю. Но разве не был он рядом со мною?
Вот он наклонился, чтобы поправить сено в ногах: в бричке было слишком просторно и ноги болтались. Вот, не разгибаясь, спросил меня: «Теперь удобно, Танюша?» — и я сверху увидела его доброе, твердое лицо. Вот заговорил о чем-то — и замолчал, только тихонько поцеловал меня, почувствовав, что мне не хочется говорить. В сумраке, надвигавшемся с каждой минутой, он казался таким молодым, совсем мальчиком, в своей серой кепке, откинутой на затылок.
Мы достали только жесткие, бесплацкартные места, и вагон попался странный, с очень широкими двухэтажными нарами, на которых было удобно лежать, а сидеть неудобно. Зато он был почти пустой, без сомнения, именно по этой причине!
Проводник поставил в фонарь свечу и ушел. Потом кто-то закурил от свечи, не заметив, что мы сидим на нарах, как турки, с поджатыми под себя ногами. Потом какая-то женщина развязала носовой платок под фонарем, оглянулась, сосчитала деньги, ушла — и тоже не заметила нас. Это было забавно — как будто мы и существовали и не существовали на свете. Потом огарок погас, но в вагоне почему-то не стало темнее.
— Ты даже не представляешь себе, как ты изменилась. Ты совсем не знала себя — это было очень заметно. Я вспомнил сейчас, как мы однажды шли по деревне — это было в Анзерском посаде, — ты подхватила какого-то малыша, стала играть с ним, а потом сказала: «Никогда не знаешь, что будешь делать через минуту».
— А теперь знаю?
— Догадываешься. Ты стала другая. Решительная и… мягче.
— А тебе нравится, что я стала другая?
Андрей в темноте нашел и поцеловал мою руку.
— Что тебе пишет Заозерский?
— Он пишет, что рассказал академику Никольскому о моих светящихся вибрионах.
— И что сказал Никольский?
— Что я молодец.
— Ты, кажется, спишь?
— И не думаю.
— Не спи, пожалуйста. А то и я засну, — сонным голосом сказал Андрей. — И мы уедем черт знает куда.
— Зажечь свечу?
— Нет.
— Сказать, что я люблю тебя?
— Да.
Мы разговаривали, пока я все-таки не уснула, положив голову на его широкую руку.
…В Аскании мы позавтракали у ларька арбузом с белым хлебом, и это было так вкусно, что я забылась и облизала пальцы — поступок, о котором я пожалела, потому что Андрей потом издевался надо мной целый день.
Главный дом заповедника был очень нарядный — белый, с просторным крыльцом. В глубине двора стояли хозяйственные постройки под белыми черепичными крышами, отделанными по краям белой же узорной черепицей. Вдоль газона, засеянного перед главным домом, росли какие-то невысокие круглые густые деревья, и все вместе производило впечатление чистоты и уюта.
— Вот бы дали нам комнатку в этом доме, — сказал, поднимаясь по лестнице, Андрей.
— Ну а это уже просто как в сказке «Три желания», — сказал он через четверть часа, когда завхоз дал нам маленькую, но светлую комнатку именно в этом доме.
Еще в поезде он вспомнил, что асканийские зоологи поставили перед собой задачу вывести зубробизонов, и теперь с таким азартом принялся объяснять мне тонкости этой задачи, что продолжал говорить, даже когда, переодеваясь, я выставила его в коридор.
Но вот мы пошли в асканийский парк. Что это был за великолепный, тенистый, просторный парк! И что за наслаждение было бродить по нему с Андреем, который рассказывал об Аскании интересно, подробно, как будто прожил в ней всю свою жизнь!
— Прочел одну-единственную книгу, — смеясь, ответил он. — И притом детскую. Издание Детгиза.
Но о научной работе в Аскании, которую он обрисовал со знанием дела, ведь не мог же он прочитать в детской книге?
— А это другой источник. Здесь в прошлом году работал Ковшов. Слышала о Ковшове? Превосходный зоолог. Мне о нем много рассказывал Митя.
— Вот хорошо, что ты заговорил о Мите, — сказала я спокойно. — Как он?
— Я его не застал в Москве. Он в Ялте. Заедем отсюда в Ялту?
— С удовольствием. Мне очень хочется его повидать.
— Мама была одна, так что я знаю о нем только с маминых слов. В общем, она огорчается.
— Почему?
— По многим причинам. Она считает, например, что он мог бы иногда ложиться раньше чем в три часа ночи.
— Много работает?
— Очень.
— Жена с ним?
— Да, к сожалению.
Когда Андрей сердился, он начинал немного косить. Косил он и сейчас, без сомнения, потому, что я заговорила о Глафире Сергеевне.
